Графиня Гизела - Евгения Марлитт

Столб черного густого дыма, как громадная смрадная свеча, поднимался к небу. При этой картине Гизела почувствовала, что ноги отказываются ей служить, какое-то облако заволокло ей глаза, она пошатнулась и механически обхватила руками ближайшее дерево.

– Бедное дитя! – вскричал князь, подбегая к ней. – Зачем вы сюда пришли? Заклинаю вас – уйдите отсюда!

Она отрицательно покачала головой. Его светлость с беспомощным видом огляделся вокруг. Придворные, остановившиеся с ним сначала у ворот, скрылись в селении. В эту минуту голоса их снова достигли его слуха – послышались радостные восклицания, за ними оживленный говор, наконец и сами они показались на дороге. За ними из-за угла улицы, окруженный другими придворными, вышел португалец.

– Боже мой, наконец-то и вы! – вскричал с радостным удивлением князь. – Как вы нас напугали!

Вскоре Оливейра предстал перед князем и девушкой, которая, едва переводя дыхание, стояла, обхватив дерево… Человек этот не был камнем – жизнь живой струей билась в его сердце, которое в эту минуту повелительно требовало своих прав.

…Он слишком хорошо знал, что заставило потухнуть эти глаза; он читал в скорбной улыбке, скользившей на этих побледневших устах, все терзания последних минут. Прошедшее и будущее, планы и намерения, мир и жизнь потеряли вдруг свое значение для этого человека, он видел только бледное девичье лицо.

Он отнял от дерева ее нежные руки, обхватил ее гибкий стан так просто и вместе с такой неподдельной задушевностью, как будто бы он поддерживал здесь существо, охранять которое имел полное право перед лицом всего общества. Он не сказал ни слова в то время, как князь и его свита рассыпались в соболезнованиях. Никому не бросилось в глаза странное положение, в котором находились молодые люди. Эта богатырская фигура более чем кто-либо призвана была к тому, чтобы служить опорой слабым, – очень возможно, что явилась бы необходимость снести на руках лишившуюся чувств даму в замок. Между молодыми людьми, всякому было известно, лежала целая пропасть – они совершенно были чужды друг другу, они даже не были представлены… «Honni soit wui mal y pense».

Тем временем подошли министр, госпожа фон Гербек и доктор и, немея от изумления, остановились перед группой.

– Мнимо умерший, благодарение Богу, воскрес, – сказал князь. – Но у нас здесь другая неприятность – бедняжке графине дурно.

Доктор взял руку девушки и стал щупать пульс.

– Снимите тяжесть с моего сердца, доктор, – попросил его светлость. – Не правда ли, все это следствие сильного испуга и немедленно пройдет?

Советник медицины согнул спину, изобразив точно не вполне раскрытый перочинный нож: его светлость удостоил в первый раз обратиться к нему с речью.

– Надеюсь, ваша светлость, хотя при странных припадках ее сиятельства никогда с определительностью невозможно предсказать продолжительность приступа… Я должен сознаться, что мне чрезвычайно прискорбно, что этот несчастный случай может замедлить возможное выздоровление моей пациентки.

Кровь снова заиграла на щеках и губах девушки. Она была возмущена двусмысленными словами доктора, который и эту ее невольную слабость сумел приплести к ее прежним страданиям. Зачем вечно навязывали ей эту ненавистную болезнь? И вдобавок при этих господах, с любопытством смотревших на нее.

– Благодарю вас, – сказала она тихим, задушевным голосом португальцу. – Я хочу попытаться дойти одна.

Он медленно отошел от нее, и она, шатаясь, сделала несколько шагов. Госпожа фон Гербек хотела предложить ей руку, но она отказалась от ее услуг. Гордость, негодование, а также благодарное чувство, вызванное в ней его присутствием, помогли ей быстро победить свою мгновенную слабость.

Князь бросил торжествующий взгляд на доктора, когда движения ее с каждым шагом приобретали все более и более уверенности и гибкости, а когда Гизела благополучно достигла сада, он, весело вздохнув, снова сел на скамью под липами, посадив рядом с собой девушку.

– Вот вам случай определить продолжительность припадка, господин советник, – сказал он, очевидно в самом веселом настроении. – Карие глазки нашей графини блестят по-прежнему, а завтра я разобью в прах и остальные ваши опасения… Ну, скажите теперь, ради Бога, мой милейший Оливейра, каким образом могло случиться, что о вас нам принесли такое нелепое известие?

Один португалец не последовал примеру князя, он продолжал стоять, прислонясь к дереву. Этот странный человек постоянно вел себя так, как будто бы намерен был выступать против этого избранного общества.

– Вероятно, принесший это известие нашел очень пикантным подобный драматический конец, – возразил он с легким оттенком насмешки, на минуту осветившей его строгое и суровое лицо. – Он не дождался, пока рассеются завесы дыма и копоти, и, таким образом, я сочтен был умершим героем пьесы.

Все засмеялись.

– Как мне рассказывали, – начал один из господ, которому португалец, как казалось, не имел ни малейшего желания сообщать хода дела, – хозяин последнего сгоревшего дома вернулся из А. именно в тот самый момент, когда крыша готова была обрушиться. Он, как сумасшедший, бросился к двери, чтобы что-нибудь еще спасти, а господин фон Оливейра нашел нужным его остановить; но человека этого, сильного как медведь, трудно было оттащить от дверей его жилища, и таким образом началась борьба; среди дыма и пламени оба борющихся упали, и несколько минут все окружающие думали, что они погребены под рухнувшей в это время крышей. Человек этот, ваша светлость, хотел спасти свой капитал, скрытый в потаенном месте дома и состоящий из десяти талеров.

Все опять засмеялись, начался общий оживленный разговор. Старик Браун стал подавать мороженое.

В это время португалец отошел от дерева и остановился у входа в сад – от поднесенного ему угощения он отказался.

Гизела подошла к нему и, взяв с подноса Брауна мороженое, стала вторично угощать португальца.

– Отчего вы не хотите остаться под липами? – спросила она его.

– Взгляните на меня и скажите – могу ли я в подобном виде приблизиться к этому изящному обществу! – возразил он иронически, указывая на свой сюртук, покрытый густым слоем пепла и сажи. – Я, напротив, хочу воспользоваться моментом и уйти незаметным образом.

Она с умоляющим видом подняла на него свои карие глаза.

– Ну, так отведайте, по крайней мере прохладительного! Я горжусь тем, что могу что-либо предложить вам в своем доме.

Португалец горько усмехнулся:

– Разве вы забыли, что я ваш противник и стою с оружием в руках?.. Принимая ваше гостеприимство, я должен сложить оружие.

Хотя это и сказано было в виде шутки, но тем не менее в тоне и улыбке проглядывала горечь.

– Господин фон Оливейра совершенно прав, отказываясь от мороженого, – сказал, проходя, министр. – Он пришел очень разгоряченный с пожара. И ты не должна с такой экзальтацией относиться к своим обязанностям как хозяйки дома, дитя мое!