Огневица - Лариса Шубникова

Всеведа головой только покачала. Малое время назад любовалась волхва на Тихомира и Медвяну: везде вместе, рука об руку. А тут уж и она не с ним, и Тихомир с другой. Подивилась промыслу богов, что людей сталкивают и разводят в разные стороны. Порадовалась о Медвяне и погрустила о Тише: знала волхва, что отец ему девку сам нашел и заставил в жены взять. Одного не понимала женщина мудрая, как же парень-то смирился? Как жить думает? Это ж каким надо быть, чтобы дать себя, как тварь бессловесную пхнуть в ярмо такое безрадостное? Чай не люба ему, незнакома совсем, не своим разумением выбрана. Пустой и подневольный Голода. Ведь не холоп, а живет, как раб. Плывет, словно рыба мертвая по течению. Ни ворохнется, поперёк не сделает. Вон ведь как бывает.

* * *

— Местька, а Местька, чего затих? Уснул? — Радим в седле сидел справно, спину прямил.

— Отлезь, — кудрявый сплюнул зло. — Уж какую седмицу по весям рыскаем, и везде одно — нету никакой Медвяны. Этот еще, заполошный, все гонит кудай-то. Как хошь, а я ныне в дому ночевать хочу! Щей горячих хлебать из горшка, а не хлебом пузо набивать. В баню хочу, да бабу пощупать!

— Распищался, цыплак. Бабу тебе? Не любят они плакс, знай о том, — Радим достал из-за пазухи сухарик. — На, погрызи. Может, полегчает.

— Сам грызи! — озлился Местька. — Ить как носится-то, а? Неужто так горит?

Смотрел в спину Некраса, что ехал на кауром чуть впереди, дивился упрямству дружка своего. Второй месяц кругами ходили опричь веси Лутаков: сыскали ее уж давненько. А вот Медвяны как не было, так и нет.

— Горит, а как инако? Видал, какой он? Аж ликом счернел. Боится, что не сыщет. Из Лугани-то выезжали, так счастливился, а теперь? Ты вот что, кудряш, примолкни. Чай не до твоих хотелок теперича.

И прав был Радим. По началу-то радовались — нашли весь Лутаков, а вот опосля… Что ни день, то пустота. И ведь явь хороша: ни дождей, ни хмари слякотной, одна лишь отрада солнечная. А все одно — муторно. Но крепились, хоть и чуяли — льют из пустого в порожнее, понапрасну коней мают и себя мучают.

День прошел, как все прежние: в седле и без толку. В сумерках дотащились до веси малой и попросились на постой в домок один. Пустили их за деньгу, обещали баню, да еды печной, горяченькой.

Местька ожил, парился, дружек водой поливал, шутил, да болтал. Радим-то ухмылялся, а Некрасу все не в радость.

Ночевать устроились в малой гриднице. Некрас на лавку упал, отворотился к стене и глаза прикрыл. Радим с Местятой переглянулись и не стали тревожить. Кудрявый утёк на гулянки: местные песнь завели. А Радим потолокся у домка, приметил вдовицу пригожую и проводил ее до сенника. Домой-то явился к полуночи, улегся тихо и прикрылся шкурой. Едва не подскочил на лавке, когда голос Некраса услыхал:

— Радим, ты ж вроде при жене. Нелюба она тебе? Или опостылеть успела? Что ж по бабам пошел? — спросил просто, без злости, но и без большого любопытства.

— Так ждала она меня долго. Я ж в дружину утёк — молодой совсем был. А она подлетка еще. Меня помнила, богов молила. Можа через нее я и живой остался. Не люба, а верность ее я знаю.

— А любая твоя где? — Некрас на лавке сел, ноги свесил.

Радим замолк, а Некрас не торопил, ответа дожидался. Потом уж услыхал страшное:

— Убил я ее, Некраска. Не сам, но через меня смерть приняла, — голос-то дрогнул, взвился. — Не пытай про то, слышь? Одно скажу — своей держись. Надо будет, я с тобой до седых волос по свету бродить стану, но помогу сыскать. Так вот и сниму с себя злое-то. Навроде как долг отдам. Спи, друже, спи. Сил набирайся.

Некрас помаялся, не стерпел и вышел во двор. Ночи-то звездные, огней по небу тьма. Будто боги гороха своего рассыпали, и собрать сленились. Голову запрокинул, смотрел ввысь небесную и звал медовую. Просил знак подать, или откликнуться, явиться перед ним. Ветерок ночной качнул деревце молодое, стройное, листья на нем затрепетали, зашептали что-то. Некрасу и почудилось — медовая заговорила, кинула слово в ответ на призыв его горячий. Совсем было уверился, кинулся, а тут Местька:

— Некрас, ты куда?

Тот и опамятовел, по лицу провел ладонью широкой и в дом пошел. Местята топал следом, бубнил под нос себе радостно.

— Ох, и баба попалась! Квит, а Квит, ить как сладко, а? — завалился на лавку в сапожищах, руки под голову завел и хмыкал, счастливился.

— Спи уж, любилка, — Некрас к стене отвернулся, слушал вздохи дружьи, и сам тревожился. Вспомнил Молог бурный, Медвяну сладкую, и так заскучал, что слов нет.

— Ладно, сыщу, так за все отлюбишь, медовая. За все расчет дашь. Сбежала она, ишь. Поверила навету. А мне-то? Мне поверить? Найду, из-под земли вытащу, косищу на кулак намотаю и так водить за собой стану, — прошептал в стенку и уснул.

Утро занялось радостно: cолнце выскочило, облачка развеялись, ветерок свежий гулял, бодрил, но не морозил. Зелень тяжелая, засветилась наново. Осень-то уж рядом топталась, во всем проглядывала: на листьях ободки темные появились, ночи длиннее стали, прохладнее. Вода в реках посерела, но все еще дышала теплом.

Неркас проснулся позднехонько, умылся из кадки, встряхнулся, и собрался уж в домок утричать, да огляделся. Вечор в сумерках и не приметил вдалеке горушку низенькую, будто горбатую. Вспомнил Всеведу и встрепенулся. А тут еще Местята добавил отрады: стоял у заборца и с девкой какой-то лясы точил.

— И откуль имя-то такое, а, красавица? Иринка… Надо же. — А в ответ ему девчачий голосок.

— Так батя у меня из пришлых. Литвин. А мамка отседова, местная.

— Стало быть, ты Иринка, Литвинова дочка?

— Стало быть так, кудрявый. А ты чьих? Не видала тебя. Пришлый?

Некрас подошел ближе, поглядел на девушку, да и обмер — кудрявая, как сам Местька. Подскочил и бросился к ней. Ухватил за плечи и держал крепко.

— Иринка! Скажи, ты не знаешь Медвяну? Красивая, волосы, что медок молодой? Видала? Ты размысли, не торопись! — и глазами высверкивал, надеждой дышал.

— Матушки! Вот ухватил! Отпусти, дурной! — девка трепыхалась. — Ну, знаю, и чего? Она тама вон, за речкой живет. Далече. Ежели верхами, так к темени поспеешь. Эй! Куда ты?

Некрас кинулся в дом, ухватил охабень свой, подпояску, цапнул кус хлеба и на двор! Радим уж коней выводил, в путь собирался.

— Ты чего?! — бывший закуп только руками развел, когда Некрас голубем взлетел в седло и вымахнул за ворота, словно гнал его ветер дурной, сильный. Пыль взвил дорожную и скрылся за поворотом.

— Эва как… Нашлась нето? — Радим на Местьку уставился.

— Свезло, ой, свезло! — кудрявый к Иринке сунулся, обнял. — Красавица, голубка! Хошь на руках до дома дотащу, а? Ты не смотри, что худой, я знаешь какой сильный?!

— Дурные все! Тьфу! — девушка косой мотнула, перехватила удобнее туесок, что в руке несла и пошла себе по дороге.