Москва силиконовая - Маша Царева

– Так тебе… понравилось?

– С ума сошел? Не просто понравилось – это было как наркотик! В юности я была фанаткой Shocking Blue и, кажется, с тех пор не испытывала ничего подобного. Я думаю, она может стать суперзвездой, у нее такой потенциал!! Ты был прав, а я, идиотка, еще пыталась ее отговаривать! Нет, а ты помнишь тот момент, когда она завизжала? У меня мурашки по коже пошли, это было так неожиданно!

– Да? – Он посмотрел на меня как-то странно. – Я весь концерт за тобой наблюдал. Если бы Челси о тебе столько не рассказывала, я бы решил, что ты под кайфом.

– Даже так? – рассмеялась я.

– У тебя было такое лицо… Как во время оргазма.

– Как будто бы ты знаешь, как выглядит мое лицо во время оргазма, – смущенно хохотнула я.

– Вот теперь и знаю, – подмигнул Эдик. – Сейчас она выйдет на бис.

Челси, припудренная, причесанная, снова появилась на сцене. Она выглядела довольной, как напившийся жирных сливок кот, и у нее отклеилась одна накладная ресничка, но почему-то казалось, что так и должно быть. Последняя песня была особенной – медленная, нежная, грустная, тихая, почти без аккомпанемента. Эдик, стоявший сзади, положил руки мне на плечи, я подалась назад и прижалась к нему спиной, и мы медленно раскачивались. И это было волшебно. А потом, когда голос Челси сошел на нет, утонул в гитарном аккорде, я зачем-то обернулась и встретила его взгляд. И что это был за взгляд. И увидела его приближающиеся глаза, большие, светлые, которые в конце концов превратились в один нечеткий глаз. Это было так удивительно, так странно, мне было и шестнадцать и тридцать четыре одновременно, я была опытной и девственной, ведущей и ведомой.

Кажется, когда-то я и сама придумала этому смешное определение.

Я снова стала кентавром, да.

* * *

– Все получилось! – Мамин голос в телефонной трубке весело клокотал, как закипающий глинтвейн. – Дашка, у нас все получилось! Послезавтра его отпустят!

– Что? – Звонок раздался в половине четвертого утра.

Мучимая бессонницей, мужественно отказавшаяся от феназепама, я ночи напролет читала Диану Сеттерфилд, Джоан Хэррис, Арину Холину и Таму Яновиц, время от времени проваливаясь в хрупкую мутную дремоту, которая могла расколоться на кусочки от еле различимого писка комара или хлопка форточки. Телефонный звонок был подобен удару кувалдой по темечку, и я заранее возненавидела посмевшего нарушить мой покой, ведь в последнее время сон стал для меня редкой драгоценностью, и я, как старательный кладоискатель, кропотливо собирала его по крошечному кусочку.

– Который час? – хрипло пробормотала я. – У тебя есть совесть?

– Даша, ну прости, прости! – Мама ничуть не смутилась. – Я просто не могла дотерпеть до утра! Буди скорее Челси!

– У нее вчера был концерт. Мы не спали всю ночь и весь день тоже.

– Неважно, неважно! Даша, его же отпустят!

– Папу? – ахнула я, мгновенно стряхнув с себя ватные остатки дремоты.

– Ну да, кого же еще! – мама весело рассмеялась. – Мы выиграли апелляционный суд! Как хорошо, что я не пожалела денег на проверенного адвоката! Теперь, правда, нам придется потуже затянуть пояса. Но главное, что этот ужас позади.

– Послушай, но если у вас трудности с деньгами… Челси может еще какое-то время пожить у меня, – я сама не верила, что говорю это.

– Да ладно тебе играть в благородного рыцаря, – лучилась мама, – а то я не знаю, как тебе самой хочется от нее отделаться! К тому же я так по ней соскучилась, ты не представляешь! Возьму ей билет на ближайший же рейс. И я снова увижу мою девочку!

Это было удивительно, но впервые за много лет в горле моем не застрял горьким комом неозвученный вопрос: «А как же я? А по мне вы не соскучились? А разве я не ваша девочка?» Я и сама не могла понять природу равнодушия, которое вдруг окутало меня, как непроницаемый кокон куколку бабочки. Потом, много дней спустя, сотни раз отматывая назад, переосмысливая, вспоминая, я внутренне приму такую версию: чувство семьи, которое мне неожиданно удалось нащупать в последние недели, еще такое хрупкое, неустойчивое, нежное, вдруг оказалось гораздо важнее многолетнего одиночества, и синдрома брошенного ребенка, и обиды, которая за много лет закрепилась в сердце и заросла склизким мхом. Это было так неожиданно и удивительно! Мама продолжала что-то весело щебетать, что-то бестактное, о том, какой шикарный обед они закатят по случаю счастливого воссоединения семьи, королевский обед, только для них троих. Я рассеянно подавала какие-то реплики, продолжая внимательно прислушиваться к себе, к тому новому, что вдруг во мне обнаружилось.

– Кто это? – Челси подкралась сзади так незаметно, что я вздрогнула от неожиданности.

На ней была моя старая пижама. Черные волосы всклокочены, под глазами – темные крапинки осыпавшейся туши, а сами глаза – красные, как у ангорского кролика.

– Это мама, – зажав трубку ладонью, прошептала я. – Отца послезавтра освободят. Ты можешь вернуться к родителям.

Коротко вскрикнув, она метнулась к телефону, отняла у меня трубку, радостно заверещала. Она так волновалась, что все время начинала переходить на английский. И тон у нее был совершенно особенный, она и слова мне не сказала, но я вдруг почувствовала себя лишней. Какие-то семейные шуточки, понятные только им двоим. Какие-то глупые вопросы. А как поживает спаниель мистера Джейкобса? А сможет ли она посещать уроки сальсы с дочкой Хоупов? Сколько раз звонил ей некто Филлип Райт? Что, и цветов на день Святого Валентина не прислал? Вот подлец! Они обсуждали какие-то простые будничные вещи, обычные глупые секретики мамы и дочки, то, о чем неприлично было вспоминать, пока отец был с тюрьме.

Я отвернулась к окну, меланхолично понаблюдать за экспрессивным вальсом снежинок, красиво подсвеченных тусклым оранжевым фонарем.

Ну и ладно. Ну и пусть. Пережила тогда, справлюсь и сейчас. Сейчас даже легче. Я старше, опытнее, у меня налаженная жизнь, я давно научилась разочаровываться и отпускать. Вернусь к мыловарению, обновлю сайт. Может быть, даже найму помощницу – милую тихую отличницу. Пора расширять бизнес, мне скоро тридцать пять. Когда Челси уедет, знакомая квартира покажется такой большой. И никто больше не будет съедать мой любимый ореховый йогурт, и никто не будет бить мои любимые винные бокалы, и разбрасывать нижнее белье по кухонному столу, и оставлять бритву с застрявшими лобковыми волосками на краю ванной, и совать грязные пальцы в мой крем, и тратить мои деньги на возмутительные глупости вроде латексного костюма медсестрички из виртуального секс-шопа, и часами занимать телефон, и вообще… Я одиночка. В одиночестве мое счастье. Не нужно мне никакой семьи.

– Эй, ты что там? – Челси тихо подкралась сзади и положила подбородок мне на плечо. – Как красиво… Я тебе говорила, что раньше видела снег только однажды? Мы с родителями ездили на каникулы в Нью-Йорк, и там… Даш, ты что, плачешь, что ли?!

– Глупости, – я смахнула слезинку и улыбнулась как можно бодрее. – Что-то в глаз попало. Слушай, а может быть, нам это отметить? Все равно уже не уснем!