Живущий в тени - Лара Дивеева (Морская)

– Я не искал любви, поэтому мы с Леной уживались без проблем.

– При чём тут любовь?! Речь идёт о порядочности и человечности. А потом во время аварии мать намеренно пыталась от тебя избавиться… Господи, какой кошмар…

– Остынь, Эм! В экстремальных условиях мы действуем на уровне подсознания, и нельзя за это обвинять…

– Можно! За такие поступки можно и нужно обвинять! И наказывать!

Я зажмурилась изо всех сил, легла и отвернулась от Артёма, от летающих между нами страшных слов. От зла, причинённого ему моими самыми любимыми людьми.

– Я слишком долго из-за этого злился, и мне надоело, – сказал он со вздохом.

– Теперь моя очередь злиться. – Сглотнула горечь на языке. – Ты позволил мне думать, что тебя увезла Галина Максимовна, а оказывается, она всего лишь помогала бабушке.

– Когда они нашли меня на берегу, я впал в истерику. Кричал, что Лена хочет моей смерти, что она меня ненавидит и снова попробует убить, а Виктор не вмешается, и что я пожалуюсь полиции. Выложил им всю правду о наших отношениях.

– Бабушка наказала родителей. Маму – за жестокость, а папу – за невмешательство.

– Нет, не наказала. Она спасла и меня, и вашу семью. Если бы мои обвинения, да ещё с показаниями свидетелей, дошли до людей и полиции, это разрушило бы вашу семью и жизнь Лены. Бабушка вмешалась ради нас с тобой. У тебя осталась любящая, цельная семья, а меня не заставили жить с ненавистной роднёй, а отвезли к хорошей женщине в красивое место. Всё устроилось к лучшему. Для твоей бабушки это было непростое решение. Она сомневалась, как правильно поступить и даже меня об этом спросила, десятилетнего. И я заверил её, что она поступает правильно. Из сложных ситуаций нет простых выходов. Но пойдя на такой шаг, твоя бабушка и Галина Максимовна обещали себе, что однажды восстановят справедливость. Они считали себя не в праве раскрыть мою тайну и обо всём тебе рассказать, но толкали меня к этому. И вот ты прилетела на Сахалин в ботинках с ромашками на шнурках. В детстве у тебя были такие же. Ты что, так в них и выросла?

Закрыв глаза, я считала биения головной боли в висках. Артём пытался перевести разговор на нейтральную тему, однако я увязла в прошлом. Я всё ещё там, в бурлящем потоке, рядом с женщиной, которая желала смерти маленькому мальчику.

Артём лёг рядом, обнял меня.

– Эм, ну чего ты так расстроилась?

Я не посчитала нужным ответить на идиотский вопрос.

Артём потёрся носом о моё плечо, провёл ладонью по волосам.

– Ну согласись, ведь мне решать, кто виноват и насколько? Кому, если не мне?

– И ты решил, что всё хорошо и никто не виноват? Двадцать лет избегал и презирал родителей, а потом вдруг раз – и забыл о прошлом?

Резко выдохнув, Артём повернулся на спину и закрыл глаза.

– Нет, не забыл.

– Но при этом собирался подарить мне счастливую жизнь, полную притворства? Водить меня за нос до конца наших дней? Ты пообещал, что дашь мне всё, чего я захочу. Я просила тебя об одном – о честности.

В тишине спальни предупреждением вибрировала правда. Высказанная вслух, она отказывалась рассеяться, улечься на покой.

Когда Артём ответил, его голос прозвучал слишком низко, глухо, как будто из-под толщи воды.

– Да, ты просила о правде, а я солгал. И продолжал бы лгать, но Лена раскололась. И что? Тебе хорошо сейчас? Радостно? Что она тебе дала, эта правда? Чем помогла? Тем, что ты чувствуешь вину за поступки родителей? Посмотреть бы в глаза Галине Максимовне и твоей бабушке и спросить: «Зачем вы разворошили прошлое? Кому она нужна, правда? Кому стало от неё лучше?» Я знал, что правда причинит тебе страшную боль, и хотел спрятать эту правду навсегда. Знаешь выражение: «любить человека всем, что у тебя есть»? Так вот, у меня ничего нет. Ничего настоящего, даже имени. Я жил в тени прошлого и не хотел, не имел права отнимать то, что есть у тебя. То, что тебе нужно. Я знал, какая у вас дружная семья, и не имел права рушить вашу жизнь. Ни двадцать лет назад, ни сейчас. Стоят ли наши отношения потери твоей любимой матери? Стою ли я такой боли? Я не хотел лгать, но не знал другого пути. Поэтому пытался держаться подальше, но, увы, не смог о тебе забыть. Не собирался тебя любить, сопротивлялся, но…

– С любовью не поспоришь, – прошептала.

– И тогда я решил взять вину на себя. У нас с твоими родителями много общего: все мы любим тебя, и этого достаточно для нормальных семейных отношений.

Я слушала вполуха, не впускала в себя логику Артёма, с которой не могла согласиться. Лежала в его объятиях и слепыми глазами смотрела в прошлое. Не могла понять, как Артём может простить маму, как смог запомнить что-то хорошее – говядину в горшочках, печенье, рыбалку. Становилось дурно при мысли о том, каким было его детство. Он не знал любви, не ждал ничего хорошего от людей. Не удивлялся, когда его не любили, не кормили, выгоняли, и не жаловался. Он и сейчас вспоминает это без возмущения.

И спокойно относится к тому, что моя мать хотела его смерти. Когда его отправили к Валентине Рязанцевой с купленным свидетельством о рождении, он не возражал. Не требовал наказания моей матери, не мстил. Безропотно принял ограничения жизни в тени прошлого.

Он и сейчас готов терпеть ради меня. Готов жить с родителями одной семьёй, общаться как ни в чём не бывало. Ради меня.

Я думала, что нет ничего, чем бы я ни пожертвовала ради счастья Артёма.

Он думал так же, но в несравнимом масштабе. Мама права, он наступил себе на горло, чтобы сделать меня счастливой.

Но мне не нужно такое счастье, не нужны жертвы. Мне нужна правда. Я просила о ней, о правде, много раз, но до сегодняшнего дня Артём не давал мне желаемого. Что я говорила об абсолютной честности в наших отношениях? Я ошибалась. Он лгал. Заведомо решил, что родители для меня на первом месте, а он… где-то в конце списка важности. Взял вину