И весь ее джаз… - Иосиф Гольман

— Что именно? — теперь не понял муж.

— Почему здесь только Оглоблин и Никита? Ты что, Диму Шевцова сюда вешать не собираешься?

— А что, Диму берут в Третьяковку? — вопросом ответил Береславский.

— А что, Никиту берут в Третьяковку? — Отсутствие в списке ее любимчика задело тонкие культурологические струны в душе Натальи.

— Кто арт-директор галереи — я или ты? — поставил вопрос ребром профессор.

И, возможно, зря поставил.

— Ты, — согласилась жена. — Ты вообще лучший в мире отборщик картин. Вот сам езжай на Знаменку и отбирай.

— Хорошо, давай включим Диму, — сменил гнев на милость муж.

Наталья допила кофе и поехала за картинами. Откладывать действительно было глупо.

Тем временем пришли еще гости. Сначала — Вась Васич Соколов. Вообще-то полноправный участник консорциума — джаз-арт-кораблик был ассоциированным членом его флотилии. Но ему и так были бы рады, поскольку дружили с ним все.

Потом — Береславская-младшая. Она же принесла и первый заказ: вечеринку их немаленькой дворовой компании. Обещала полный порядок и попросила не давать скидок. Платил за все их же локальный буржуин, обожавший пари, которые частенько проигрывал. По мнению Лариски, его следовало учить на малых примерах. Папа-Береславский тихо подозревал, что у дочки с юным буржуином роман, и теперь она готовит его к ответственной семейной жизни. Профессор не возражал ни против методов, ни против парня — тот вырос на его глазах и, за исключением терпимых недостатков, имел хорошую сердцевину. В смысле — доброе сердце.

Затем объявилась гоп-компания Машкиных музыкантов. Они приперлись с инструментами, а значит — здесь и очень скоро, — будет джаз.

Тут же начали коммуницировать всякие штеккера и разъемы. Повылезло несколько конструктивных несоответствий, однако желание немедленной музыки было столь велико, что Пашка и гитаристы лезли из кожи вон.

Береславский с Сергеем Дмитриевичем обсуждали конкретные условия его — точнее, Веруниного — входа в дело. В принципе решение было правильным: публика здесь будет именно та, что нужно, с ярко выраженными вкусовыми пристрастиями и с желанием слышать/смотреть/пробовать все новое.

Машка помогала своим ребятам, полностью делегировав все финансово-правовые вопросы своему старшему партнеру.

А вот Джама был в плену.

Почувствовав в бравом капитане слабинку, его атаковали близнецы и уволокли в носовой салон. Там бедняга подвергся всем испытаниям, которые только могли прийти в две безбашенные головки. Он катал их на себе, изображая лошадь. Дрался с ними, как Рэмбо. Пел им песни в стиле «Ранеток». И танцевал в манере покойного Майкла Джексона.

Силы были неравные, один против двоих, но капитан, обладая совершенно недюжинными природными физическими данными — да еще усовершенствовав их целенаправленной физподготовкой, — в итоге умотал обоих оппонентов.

Короче, близнецы спали на левом диване, заботливо прикрытые чьим-то пальто — все гости раздевались здесь.

А сам Джама, поняв, что необходимо восстановить силы, прилег на правый диван, благо, длины хватало. Но, прежде чем заснуть, снова окунулся в свою нерешаемую проблему.

Сегодня приехал на Митинское кладбище, убраться перед зимой на могиле Туровых — в прошлый раз там все было в сорной траве. Сейчас сорняки оказались убранными, могилки — приведенными в порядок. И даже стопка водки стояла на скромном могильном камне.

Джама знал точно — родственников у его друзей не оставалось. Догадка о том, кто мог это сделать, взрывала и без того уставший мозг капитана.

А еще завтра ему обещали точную наколку по Грязному. Если Краснова не остановить завтра, то Туровы останутся неотмщенными. Грязный, по тем же данным, собрался покинуть неласковую к нему Родину.

Чтобы не раскалывать голову окончательно, капитан закрыл глаза и мгновенно окунулся в благодатный целебный сон.

Тем временем в главном салоне начался концерт. На котором был даже гость с улицы. Как когда-то Джама — зашел на звук. И обещал приходить регулярно, даже просил продать абонемент.

Пустяк в масштабах общего бизнеса — а приятно.

Вообще в кают-компании все было по-взрослому. Мария переоделась в предусмотрительно захваченное концертное платье. Валечка Толоконникова была в джинсах. Но даже в этой заморской рабочей одежде выглядела красивой крестьянкой откуда-нибудь из-под Владимира.

Все пелось и игралось от души.

И даже без драки не обошлось, хотя музыканты спиртного не потребляли.

Драка произошла — точнее, чуть не произошла — на сугубо профессиональной почве: басист и барабанщик не сошлись в оценке творчества малоизвестного негритянского коллеги Пашки. Пашку обидело, что какой-то гитараст — так он произнес профессию друга-соперника — смеет иметь свое мнение о великом, хоть и непризнанном ударнике.

Ребята, конечно, немедленно помирились.

Однако Ефим уже поставил галочку в своем бесконечном мысленном гроссбухе.

В их культурном центре, как и в других, гораздо менее культурных, вышибала все-таки нужен. Еще один минус затратного бюджета. Хотя теперь, с приходом Веруниного папы, финансовое положение консорциума выглядело гораздо более симпатично.

Через некоторое время Ефим Аркадьевич заметил в окно подъехавший к причалу женин мультивэн. Он тихо встал, тепло оделся и вышел на кормовую палубу. Здесь профессора-уклониста вряд ли быстро найдут — физические упражнения по переноске тяжестей никогда не были его стихией.

Он сидел в темноте на удобном пластиковом стуле.

Холод еще не успел пролезть в стянутые вязаными манжетами рукава.

Глаза отдыхали на отражении огней в колеблющейся черной воде. Здесь было темнее, чем на Красной Пресне, но совсем темного места в таком мегаполисе, как Москва, наверное, вообще не сыскать.

Даже низко нависшие облака светились, отражая миллиарды городских электросвечей.

Было тепло и свежо одновременно.

Было хорошо.

Нарушила уединение жена.

Подставила стул. Обняла рукой за плечи.

Стало еще лучше.