Сломанная кукла - Лёка Лактысева

Оказывается – нет, не научился!

Как же мне этого не хватало! Не безумного и бессмысленного совокупления, а простой ненавязчивой женской ласки!

Каждое легкое, почти невесомое прикосновение теплой ладони словно снимало с меня слой за слоем усталость, отчаяние, ожесточенность. Каждое движение наполняло теплом, силой и… доверием.

Не может так прикасаться человек лживый, корыстный и неискренний!

Снова подышав открытым ртом, я вдруг признался, не шевелясь, не поднимая головы:

– Однажды… когда мы только въехали в этот дом, Никита убежал от меня. Выскочил за ворота. Я не сразу обнаружил, что его нет в доме. Когда выбежал на дорогу – увидел, что он уже почти добрался до шлагбаума на выезде из поселка. 

Слова лились из меня неудержимым потоком. Я словно исповедовался перед матерью своего ребенка, не в силах остановиться. Признавался, что я никуда не годный отец. Понимал, что подставляюсь, что теперь Тина сможет посмотреть на меня свысока, пнуть в больное, но продолжал говорить, выстреливать признание за признанием, каяться в своей родительской несостоятельности.

Алевтина слушала молча. Ее пальцы замерли у меня на шее, чуть ниже затылка, и эта приятная тяжесть медленно впитывалась в мою кожу, проникала в каждую клеточку тела.

Наконец, вывалив на затихшую женщину все накипевшее, я умолк, ожидая неизвестно чего. 

– Дурак ты, Плетнев, – подытожила Тина. В ее голосе, вопреки словам, не было ни злости, ни осуждения. – Хоть бы книжку какую взял почитал о воспитании детей. Тогда знал бы, что к чему. 

– А ты… читала? – я не даже не возмутился. Мне просто в самом деле стало интересно, читала ли Алевтина что-то на эту тему.

– Конечно! Я же в библиотеке работала! У меня было время подготовиться к рождению Никиты. 

– А у меня – не было. Слишком много работы.

В библиотеке? Вот это новость! Она же вроде в технологическом техникуме училась…

– Я заметила. Никите тебя не хватает. 

– Правда? – на сердце потеплело от этих слов. Никогда не думал, что услышу их от Тины.

– Да. Он скучает по тебе, спрашивает, когда приедешь, и очень ждет выходных. 

– Мне казалось, я ему не нужен… – я снова озвучил то, что кислотой разъедало мою душу. 

– Не выдумывай, Зиновий. Сын к тебе тянется, но тебя слишком мало, чтобы он мог привыкнуть и начал чувствовать себя рядом с тобой спокойно и естественно. – Алевтина озвучивала то, о чем я и сам догадывался, но пока не понимал, как исправить. 

– Спасибо… – я приподнял голову, и Тина убрала руку. Мне тут же стало холодно и одиноко. – Не знаю, как, но я постараюсь это исправить. 

– Было бы неплохо. А теперь ступай спать, Плетнев. Время к утру уже. 

Понимая, что не усну, я встал, подошел к окну, выглянул во двор.

Гроза закончилась, ветер утих. Меня потянуло на свежий воздух. 

– Это вы отдыхайте. Я пойду… проветрюсь. 

– Как хочешь. 

Тина улеглась поудобнее, снова накрыла Никиту пледом так, что его стало почти не видно. Закрыла глаза. 

Я постоял еще несколько мгновений, глядя на эту завораживающую картину: любящую мать, которая нежно прижимает к себе спящего малыша, – и тихо вышел. Сначала – из спальни Алевтины, затем – из коттеджа. 

Ночной воздух был напоен послегрозовой свежестью. С неба все еще сеялись редкие мелкие капли дождя. Я запрокинул голову, подставляя им разгоряченное лицо. 

– Алевтина. Аля… – закрыв глаза, произнес в небо имя женщины, которой удалось снова разбередить и взбудоражить мою душу. 

Небо ответило далекой зарницей.