Бедные богатые девочки, или Барышня и хулиган - Елена Колина

– Ты совсем не изменился, Женька…

– А ты что, ожидала увидеть толстого негра преклонных годов?

Пытаясь скрыть смущение, Даша весело ответила ему в тон:

– Я путешествую по миру с котлетами твоей мамы.

Она показала ему аккуратно упакованный Евгенией Леонидовной пакет. В пакете действительно были домашние котлеты, пирожки с капустой и творог с Кузнечного рынка.

– Прямо здесь будешь есть? Давай вот тут, у багажного отделения примостимся, и я тебя покормлю. Открывай рот! – сказала она, вытаскивая из пакета котлету и ощущая, как по лицу расплывается давно уже не использовавшаяся идиотическая улыбка. Обнявшись, они пошли к выходу.

Германия не казалась достаточно далекой для переписки страной, и они почти не писали друг другу, но, соблюдая очередность, перезванивались каждую неделю. Раз в неделю Даша, раз в неделю Женька.

– Ты, Мумзель, не чинись звонками, звони мне вне очереди, а лучше приезжай навестить своего Мумзеля в Европе, – убеждал ее Женька.

За несколько лет Даша научилась жить без него, как человек без некоторой части тела, отсутствие которой позволяет ему нормально функционировать, но делает ущербным восприятие мира. В Дашином мире остался правильный взрослый смех обычным, всем понятным взрослым шуткам. Многолетняя привычка делить с ним пополам окружающую жизнь превратилась теперь в почти непрерывный внутренний диалог. «Это надо рассказать Женьке, и это тоже, и еще вот это! – думала Даша и спохватывалась: – Ах да, это невозможно! Тогда слушай!..» – обращалась она к нему. Пошлая фраза «он жил в ее душе», оказывается, скрывала в себе сокровенный смысл. Именно там, в ее душе, вольготно, как на собственном диване, и расположился Женька со своей вечной полуулыбкой.

– Слушай, Мумзель, а давай я тебя сдам! – предложил он.

– В камеру хранения или сразу в зоопарк? – рассеянно поинтересовалась Даша, привыкая к радости видеть Женьку. Она держала его за рукав и время от времени пощипывала, чтобы убедиться, что он рядом.

Общежитием для эмигрантов из бывшего Союза служил бывший детский лагерь на окраине Берлина. Люди жили в лагере от года до трех. Присматривались к стране, поучивали немецкий, получая вспомоществование от немецкого государства и спокойно ожидая своей очереди на квартиру. Расположившись на Женькиной койке, Даша мгновенно прониклась беспечностью невзрослой лагерной жизни. Атмосфера в лагере напоминала поезд, который везет детей в крымский пионерский лагерь. Днем все бродят по вагону из купе в купе, а вечером, забравшись на свои полки, мечтают, что скоро увидят море.

Утром они с Женькой, как и все остальные, ходили в гости к соседям, последовательно перемещаясь из комнаты в комнату. В одной из комнат пели песни под гитару, в другой с утра до вечера выпивали, в третьей не умолкая рассказывали анекдоты. Еще была комната, в которую они заходили послушать политические новости.

Ближе к вечеру Даша начинала ныть, что, кроме Женькиных соседей, ей хотелось бы увидеть Берлин, и они уезжали гулять, напоминая друг другу, что проход на огражденную забором территорию лагеря закрывается в одиннадцать вечера.

Нарушения режима лагерным начальством не поощрялись, и, постояв ночью у закрытых ворот, они отправлялись к самой низкой части забора. Чувствуя себя припозднившимися пионерами, сначала перекидывали через забор Дашину сумку и Женькин рюкзак, потом перепрыгивал Женька и ловил Дашу. Подобрав с земли свое имущество, озираясь и задыхаясь от сдавленного хохота, они неслись к своей комнате.

– Мумзель, ложись! Лагерный сторож! – как-то крикнул Женька и упал на траву.

Лечь Даша не решилась, но на всякий случай присела на корточки и, пригнувшись, спрятала голову в коленях.

– Посмотри на себя! – нравоучительно произнес Женька, насладившись ее видом. – Тебе тридцать лет! Ты мать взрослой дочери, а валишься на землю по команде, как будто всю жизнь воровала яблоки по чужим садам!

Дашин обратный билет они меняли три раза. Вместо недели она прожила в лагере три недели и два дня. Им повезло, Женькин сосед уехал на неделю в Москву, а по приезде перебрался на освободившуюся койку в соседней комнате.

– Мумзель, они все думают, что ты моя девушка! Невозможно объяснить людям, что мы с тобой проболтали почти месяц каждый на своей койке, как детишки во время тихого часа. Меня посчитают импотентом, а тебя идиоткой! Кем ты, собственно говоря, и являешься!

Женька, обвивавшийся вокруг новых людей с непосредственностью вьюнка, обзавелся уже приятелями-немцами.

– Das ist mein besten Freund! – представлял он им Дашу.

Приятели-немцы были в восторге от его интеллигентности, чувства юмора и правильного немецкого языка.

– Имей в виду, Мумз, они не знают, что я получаю пособие! Это неприлично, и они не стали бы со мной общаться, – предупредил он Дашу.

– Ты получаешь немецкие денежки уже довольно давно… а что ты все-таки собираешься делать дальше?

– Посмотрим.

– Помнишь, ты в юности хотел стать помещиком? Может быть, ты достиг своего идеала и стал немецким помещиком на пособии? – ехидно спросила Даша. – Работать будем или нет?!

– Пока меня устраивает моя жизнь.

Прощаясь с Женькой в аэропорту, она неожиданно зло сказала:

– Нечестно, ты без меня живешь, тусуешься и не скучаешь ни капельки, а я скучаю по тебе всегда! Сама себе шучу и сама смеюсь!

– Мумзель, не злобничай, – серьезно ответил ей Женька. – Я точно знаю, что наши с тобой отношения – это самое лучшее, что у нас было. – И тут же, ехидно улыбнувшись, добавил: – Я имею в виду, это лучшее, что у тебя было, Мумз! У меня-то еще все впереди!