Синьора да Винчи - Робин Максвелл

— Немаленький сосуд, — высказалась я, пряча замешательство.

— Уверяю тебя, к утру в нем не останется ни крошки. — Он плутовато улыбнулся, взглянув на меня искоса:

— Как тебе Созерцальня? Понравилось там?

Я смутилась и не сразу нашлась что сказать.

— Ответ требует самосозерцания, — наконец нашлась я.

Лоренцо рассмеялся и велел: «Приступай к работе», а сам подошел к настоящему кургану из орехов, который он, судя по всему, вознамерился переколоть.

— Следующая наша тема — Смерть, — без всяких предисловий объявил вдруг Силио Фичино, словно мы по-прежнему сидели вокруг неугасимого пламени под пристальным взором Платона, Гермеса и Исиды, а не чистили устриц и не лепили равиоли.

— Палитра в данном случае неохватна, тебе не кажется? — заметил ему Джиджи Пульчи, чистивший морковь.

— Сузим ее до собственной частности, — предложил Фичино. — До наших смертей. Например, я желал бы умереть… — он задумался ненадолго, собираясь с мыслью, — зная, что мое сердце и строки, что выходят из-под моего пера, исполнены веры в добродетель и божественное начало.

Все в кухне замолчали, слышны были только удары ножей о доски и звон посуды. Повара-философы размышляли, взвешивая услышанное.

— Я желал бы умереть, — заговорил Кристофоро Ландино, — зная, что тело мое распадется, но с его распадом я сам преображусь.

— Вот именно! — подхватил кто-то.

— Верные слова, — согласился еще один.

— Я желал бы умереть с верой в то, что выполнил свое предназначение, — со спокойным достоинством произнес Лоренцо, — зная, что моей любимой Флоренции ничего не грозит.

Другие одобрительно зашептались в ответ на это признание.

— Я желал бы умереть в любимых объятиях, — вымолвил Полициано, не в силах оторвать страдальческий взор от Лоренцо.

— Я желал бы умереть в своей любимой куртизанке, — объявил Джиджи Пульчи, со свистом втягивая в рот виноградину.

В ответ, как он и рассчитывал, раздался дружный гогот.

— Я… — Веспасиано да Бистиччи выждал, пока улягутся смешки, и продолжил:

— Желал бы умереть, собрав столько книг, сколько буду в силах.

Все завопили с притворным презрением, а Лоренцо выкрикнул:

— Мы все должны стремиться прийти к такому финалу! — Когда я сам скончаюсь, — вымолвил Альберти с торжественностью, заставившей остальных притихнуть, — я хотел бы очутиться в обществе великих усопших, таких как Платон, Гермес и Моисей.

Все обратились к молчаливому созерцанию этой мысли, пока Антонио Поллайуоло не выразил свое бесхитростное пожелание:

— Я не хотел бы умереть ни от ужаса, ни от боли.

Академики забормотали, что они тоже этого не желали бы. Теперь я единственная до сих пор не высказалась.

— Я хотел бы умереть счастливым, — произнесла я.

Повисло молчание, и я устрашилась, что все сочли мой взгляд поверхностным или нелепым. Неожиданно на мое плечо легла чья-то легкая рука — рядом стоял Фичино, основатель Платоновской академии, и сердечно улыбался мне.

— Этот человек мне по сердцу, — произнес он.

Краем глаза я заметила, что Лоренцо сияет от гордости за меня. Воистину, это был лучший момент в моей жизни.

— Вы милостиво допустили меня в ваш sanctum sanctorum,[21]— сказала я, не чуя себя и с волнением припоминая, как папенька впервые распахнул передо мной дверь лаборатории, — а я теперь хочу пригласить вас в одну комнату, тремя этажами выше моей аптеки.

Все оставили свои кулинарные занятия и с вниманием посмотрели на меня. Больше всего мои слова поразили Лоренцо, не поднимавшегося в моем доме выше гостиной на втором этаже. — Что там за комната, аптекарь? — с шутливой подозрительностью поинтересовался Бистиччи.

— Дело в том, что до сих пор она содержалась в тайне от всех, — тщетно пряча улыбку, пояснила я.

— Может, она такого свойства, что сам Гермес не отказался бы от приглашения побывать в ней? — с надеждой спросил Фичино.

— Она именно такого свойства, — окончательно развеселившись, заверила я, — и даже более того — природно-элементарного!