Эндорфин - Лана Мейер

Он делает паузу, и я вижу, как в его глазах блестят слёзы: не падают, но блестят, и это разрывает меня, потому что Дэймос Форд не плачет. Никогда. Но сейчас он на грани.

– Ты сломала все мои правила, – продолжает он, касаясь моего лица и вытирая слёзы большим пальцем. – Ты вошла в мою жизнь, и я пытался держать дистанцию, пытался оставаться холодным, рациональным, но не смог. Потому что каждый раз, когда ты улыбалась мне, каждый раз, когда ты засыпала у меня на груди, каждый раз, когда ты смотрела на меня так, как будто я единственный человек в мире, что-то внутри меня таяло. И я понял, что это не расчёт, не контракт больше, не брак ради выгоды.

Голос ломается на последнем слове и он закрывает глаза на секунду, и я вижу, как напрягается его челюсть, как он борется с собой.

– Я люблю тебя, Мия, – говорит он, открывая глаза, и в них такая боль, такое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание. – Я не умею говорить это красиво. Не умею выражать чувства, как другие люди. Всю жизнь я учился контролировать, рассчитывать, выигрывать, но никто не учил меня любить. И я боюсь этого. Боюсь, что делаю всё неправильно. Боюсь, что уже потерял тебя. Но я должен сказать это, должен, чтобы ты знала: я бы отменил контракт и женился бы на тебе, даже если бы не всплыла информация о твоих родителях. Мне, черт возьми, просто нужна ты…То, как ты делаешь меня лучше, просто существуя рядом. Потому что всю свою гребаную жизнь, я считал себя ничтожеством. Это то, как называл меня отец. То, кем я чувствовал себя, когда был не способен защитить маму.

Слёзы текут по моему лицу ещё сильнее и я не могу говорить, только слушаю, и каждое его пронзает ножом сердце.

– Я знаю, что облажался, – продолжает он и держит моё лицо руками, не давая отвернуться. – Знаю, что скрывать траст было неправильно. Что я должен был сказать тебе сразу. Я чертовски честен с тобой сейчас, и мне нужна, детка, нужна тоже твоя честность…ведь если я потеряю тебя, я потеряю самого себя.

Голос его ломается окончательно и он прижимает лоб к моему. Мы стоим так, дышим одним воздухом, и я чувствую, как его слёзы смешиваются с моими. И это человек, который никогда не показывал слабость, который всегда был стеной, башней, крепостью, и сейчас он рушится передо мной, открывается полностью, и это самая честная вещь, которую я когда-либо видела.

А я не могу сказать ему ничего в ответ, не могу ответить взаимностью. Мне лучше…лучше мне оттолкнуть его сейчас, иначе я точно не смогу сделать то, что необходимо. Лучше придумать для своего мозга причину, почему нам нужно расстаться. А лучше развестись. Может, я еще смогу договориться с Кайсом, что мы можем обойтись без убийства Дэймоса и хватит развода…точно. Возможно, это сработает. Возможно, если я расстанусь с ним и буду требовать развода, манипулируя доступом к архиву, я спасу Дэймосу жизнь.

Эта простая мысль вдруг кажется мне чертовски гениальной. Возможно, у меня есть шанс его спасти. Я готова на все, чтобы два человека, которых я люблю всем сердцем остались живы. Даже на то, чтобы отказаться от Дэймоса.

– Скажи мне, – шепчет он. – Скажи, что ещё не поздно. Что ты ещё любишь меня. Что мы можем исправить все это дерьмо.

Смотрю на него, и хочу сказать "да", хочу обнять его и никогда не отпускать, но слова застревают в горле, потому что я не могу обещать то, чего не знаю, не могу сказать, что всё будет хорошо, когда знаю, что через неделю всё взорвётся. Мы оба сгорим в этом огне.

Поэтому я просто целую его отчаянно, со всей болью и любовью, так, словно в последний раз. И он отвечает мне, и мы стоим так, держимся друг за друга, как будто это последний раз. Как будто завтра мир закончится, и, может быть, так оно и есть.

А потом я просто резко отталкиваю его и выпаливаю на одном дыхании:

– Я не могу так больше. Не могу быть с человеком, который использовал меня. Который лгал мне. Который женился на мне из-за денег, – выражаюсь, специально не подбирая слова. – Я не могу, Дэймос. Я хочу развестись.

Слова повисают в воздухе: тяжёлые, окончательные. Я вижу, как он застывает, как что-то в его лице меняется, становится похожим на боль. Он смотрит на меня долго, и я жду, что он скажет что-то, попытается убедить меня остаться. Но он молчит, просто молчит, и это молчание страшнее любых слов.

– Хорошо, – шепчет он наконец. – Если это то, чего ты хочешь. Хорошо.

Я даже не ожидала от него такой спокойной реакции. Но я знаю, что она связана с его старыми паттернами поведения – он не переносит любого отвержения, какие бы чувства он не испытывал. Он боится быть нуждающимся, умоляющим, выпрашивающим любви. Это возвращает его в детство. Он впадает в полный ступор, когда его отталкивают, и лишь потом начинает действовать, руководствуясь своей взрослой частью.

Дэймос отступает и направляется к окну, встав спиной ко мне. Он отпускает меня, он не будет драться за нас, потому что думает, что я этого хочу, что я действительно хочу уйти.

Нет.

Я не хочу.

Я люблю тебя.

Но я должна.

Должна оттолкнуть тебя.

Чтобы защитить Мишу.

Чтобы не сломаться окончательно, когда "убью" тебя через неделю.

Прости.

Прости меня.

Иду к спальне на дрожащих ногах. Захлопнув за собой дверь, опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене спиной, сползая вниз. Обнимаю колени и плачу. думая о том, что только что разрушила единственное хорошее, что было в моей жизни, и сделала это ради сына, которого не видела три года.

А за дверью Дэймос стоит у окна и смотрит на Женеву, которая мерцает огнями внизу, и думает о том, что только что потерял единственную женщину, которую когда-либо любил. Молчание в пентхаусе такое громкое, что кажется, весь мир слышит, как разбиваются два сердца одновременно.

ГЛАВА 18

Мия

Просыпаюсь с тошнотой, накатившей резкой и безжалостной волной. Я едва успеваю добежать до ванной, падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает наизнанку, хотя в желудке почти ничего нет, только желчь и вода, которую я пила ночью, когда не могла уснуть. Меня рвёт снова и снова, пока не остаётся только сухие спазмы,