Кольцо призрака - Софья Прокофьева

Вдруг раздельно и ясно зазвонил телефон. Звук этот уверенно упал из другого мира. Оглушительный вой нечеловеческой злобы взвихрился там, снаружи. Кто-то с воплем скатился с крыши и грохнулся оземь так, что содрогнулся весь дом. По стеклам потекли длинные руки с зеленоватым отливом. Блеснули кровавые глаза и погасли. Все разом стихло: ни шагов, ни голосов, ни малого движения. Повинуясь легкому дыханию сквозняка, само закрылось окно. В освободившейся тишине ровно звонил телефон.

Телефон? Где? А… на полу! Анна рухнула на колени, поползла, ища по звуку, откуда слышатся звонки телефона. В темноте нашарила трубку. Горло словно песком забито, с трудом выдохнула:

– Алло…

– Аня, это я, – услышала она удаленный невесть каким расстоянием Сашкин голос. – Я только с поезда. Аня, не вешай трубку, я еле дозвонился.

– Саша, на меня сейчас напали!

– Напали? Кто?

– Не знаю. Шпана. Пьянь какая-то. Не знаю. Ты позвонил, они испугались.

– Я сейчас приеду.

– Только скорей. Я боюсь. А как, как? – торопилась Анна.

– На такси, на машине. Не бойся, жди меня.

– Ты где, где?

– Я из автомата. Ты не бойся. Придвинь что-нибудь к двери. Тяжелое.

– А ты где? – она цеплялась за его голос, боялась, что он замолчит, всем своим страхом торопя его.

– Запрись получше и жди.

– Как получше? Я не знаю, как получше.

– Аня, у тебя такой голос. Ты что-нибудь прими или выпей. У тебя есть? На той полке, слева, там бутылка, ты увидишь. Выпей.

– Да, да.

– И ничего не бойся, слышишь? Я скоро.

– Ты привези…

– Что? Я все привезу. Знаешь, я кончил ту работу. Но об этом потом, потом. Я еду.

Анна пересела поудобней, уперлась рукой в пол. Из-под ладони что-то гранено-скользкое выбросилось и плоско скакнуло в сторону.

– Ой, нашелся! – тонко и счастливо вскрикнула Анна.

– Нашелся? – странно повторил Сашка. Голос его отвердел. – Все, Аня, я сейчас. Жди.

Анна посмотрела в окно. Небо проснулось, серебрясь, разжижая звезды, поселившиеся в листве. И птица трепетала, повиснув в воздухе на одном месте, не отлетая от куста. Анна, не отдавая себе отчета, все шарила рукой по шершавому дощатому полу. Наконец, рука нащупала то, что искала: камень. Вот он. Она крепко зажала его в кулаке, маленький, овальный, живой.

Нашелся.

– Нет, не надо, не приезжай, – слабея, чувствуя нестерпимую боль в груди, губя все, сказала Анна.

В тот же миг что-то словно взорвалось в голове Анны. В трубку, оглушая, вломился скрип и скрежет. Хруст не поймешь чего: металла, стекла, костей. Кто-то огромный, тяжело дыша, надвинулся, все раздавил, смял.

– Сашка! – испуганно позвала Анна. – Саша, что?

Но он не ответил.

– А-а-а!.. – услышала Анна протяжный, удивленный вскрик. Он высоко оборвался и опять, снова, уже совсем затихая, еле слышно: – А-а-а…

Нет, это не Сашка, это не может быть Сашка. Стон, хрип, потом странное бульканье.

– Сашка, ты где? – отчаянно крикнула Анна. – Не молчи!

Сашка опять не ответил.

– Пок-пок-пок, – где-то далеко телефонная трубка раскачивалась, ударяясь обо что-то.

Чудище тяжелое, неповоротливое, грузно вздохнуло, повернулось с боку на бок по хрусткому, ломкому, мягкому, будто живому.

– Пок-пок… – все реже, – пок…

И короткие гудки в трубке.

Что же это, как станция работает? Только включили телефон, и на2 тебе, сразу поломка. Треск, шум, Бог знает что… Нет, не так я поговорила с Сашкой. Этот камень проклятый подсунулся не вовремя. Проклятый? Сама я проклятая. Потому что тот, другой, все равно не отпускает меня, будто осталась какая-то надежда. На что надеешься, дура? Ведь не на что. Но в каждом сне он где-то рядом, вот сейчас откроется дверь, и он войдет. Сквозь дождь, вместе с ветром, или вдруг косо повалит снег, и одно плечо белое…

Матери надо позвонить, может, хоть как-то работает телефон. Мать, небось, и спать не ложилась, сидит с нитроглицерином. Анна невольно вздохнула. Ну и ночь. Она снова сняла трубку. Застарелая, пыльная тишина жила в ней. Анна дунула. Ее дыхание вернулось, ответило ей из трубки. Она посмотрела в окно. Лазурь небесная сияла сквозь мелко нарезанную молодую зелень. День будет хороший, ясный. Синица, все так же трепеща крыльями, повисла над кустом сирени, не опускаясь и не отлетая, подвешенная на серебряной нити.