Шкатулка с бабочкой - Санта Монтефиоре

Лицо Пабло стало пунцовым, а губы задрожали.

— И как же вы намерены поступить? — хрипло произнес он, скептически качая головой и едва сдерживаясь.

— Папа, прошу тебя, зайди в дом, и мы спокойно все обсудим, — сказала Эстелла, взяв отца за руку и заходя с ним в дом. Рамон увидел, что они прошли через холл и гостиную на террасу. Он обратил внимание, что уверенность в себе растет у Эстеллы вместе с ребенком, и этот факт заставил его в очередной раз восхититься своей возлюбленной. Он припомнил застенчивую маленькую девчонку, которую соблазнил, и улыбнулся, несмотря на саднящую боль в челюсти.

Пабло плюхнулся в кресло и смотрел на дочь с усталой покорностью. Эстелла уселась напротив, положив руки на свой большой живот. Рамон прислонился к двери со скрещенными на груди руками. Он предоставил Эстелле инициативу разговора, не испытывая никакого желания вести душеспасительные беседы с престарелым папашей. Рамон вообще полагал, что его любовные отношения с Эстеллой — это их личное дело, которое никого больше не должно касаться.

— Папа, я люблю Рамона. Он — отец моего ребенка, и я хочу быть с ним. Замужество меня не интересует. Рамон купит нам дом в Качагуа и позаботится о нас. Только об этом я и мечтаю, — спокойно сообщила она.

— Твоя бабушка перевернулась бы в гробу, — пробурчал он, глядя на дочь водянистыми глазами.

— Значит, ей придется это сделать, папа, — решительно ответила Эстелла.

— Ты совершила адюльтер. Бог тебя накажет, — заявил он, инстинктивно касаясь своего серебряного медальона с изображением Девы Марии. — Он накажет вас обоих.

— Бог все поймет, — возразил Рамон, который ненавидел способы, которыми церковь держала людей в узде, вселяя в их сердца страх неминуемого возмездия.

— Вы безбожник, дон Рамон.

— Вовсе нет, сеньор. Я верующий. Но только я не собираюсь слепо верить той неубедительной чепухе, которую говорят мне эти смертные, именующие себя священнослужителями и утверждающие, что постоянно ведут диалог с Богом. Они не более святы, чем я сам.

— Папа, Рамон хороший человек.

— Пусть радуется, что он не мертвый человек, — отрезал Пабло, поднимаясь. — Ну что же. Давай, продолжай жить в грехе. Я тебя больше знать не хочу.

— Папа, пожалуйста! — со слезами взмолилась Эстелла, протягивая к нему руки. — Прошу, не отворачивайся от меня.

— Пока ты будешь оставаться с этим себялюбивым безбожником, я не желаю тебя видеть, — с горечью отрезал он. Эстелла следовала за ним до самого грузовика. Она попыталась уговорить его дать Рамону шанс, но Пабло отказался слушать. — И это после всего, что мы для тебя сделали, — сказал он напоследок, поворачивая в машине ключ зажигания.

— Папа, пожалуйста, не уходи вот так, с камнем на сердце, — всхлипывала Эстелла.

Но он уехал, даже не бросив на нее последний взгляд в зеркало заднего вида.

Эстелла родила мальчика в той же клинике Вальпараисо, где двадцать два года назад родилась сама. Рамон был горд, как и любой отец новорожденного, и, взяв крошечное создание в свои руки, провозгласил, что ребенок нарекается Рамоном. Он поцеловал сына в лобик.

— Рамон Кампионе, — произнес он и улыбнулся Эстелле. — Нам нет нужды жениться, когда у нас есть Рамонсито, который связывает нас еще крепче.

Эстелла ужасно скучала без матери. Без ее трав и ласковых слов роды были очень болезненными. Она нуждалась в общении с ней, но боялась оказаться отвергнутой. Суровые слова отца нанесли ей глубокую душевную рану и оставили ее в одиночестве и в еще большей зависимости от Рамона, чем раньше. Через месяц после рождения малыша они переехали в прелестный домик на берегу, который Рамон купил на окраине Запаллара, так что она оказалась совсем близко от родителей и друзей, с которыми выросла. Он постарался заверить Эстеллу, что со временем отец одумается и простит ее.

— Время все лечит, — уверенно говорил он. — Даже мой отец когда-нибудь сможет простить меня за то, я что разрешил Элен уехать.

В конце октября Игнасио и Мариана переехали на летний сезон в свой дом в Качагуа. Мариана наняла новую служанку, Гертруду, угрюмую старую женщину, которая ни о ком ничего хорошего не говорила и постоянно жаловалась на плохое здоровье. Игнасио она понравилась, поскольку была так несговорчива, что ему не было никакой нужды изображать свое хорошее к ней отношение. В сущности, она гораздо лучше реагировала на придирки, свойственные его характеру, чем на попытки Марианы смягчить ее добрыми словами и улыбками. Сама Гертруда никогда не улыбалась. Когда Мариана к слову упомянула Эстеллу, Гертруда сочла своим долгом сообщить ей о слухах, что Эстелла родила обезьянку, что является прямым следствием ее внебрачной беременности.

— Вот что случается с теми, кто нарушает заповеди Божьи, — злорадно прокаркала она.

Игнасио и Мариане даже в голову не могло прийти, что их сын может оказаться отцом ребенка Эстеллы.

— А я скучаю без Эстеллы, — сообщила Мариана мужу.

— Понимаю, — ответил он, раскладывая элементы огромного пазла на карточном столе в гостиной.

— Как может Гертруда быть такой недоброй? Надо же такое выдумать, обезьянку, — она безнадежно вздохнула. — И как люди могут болтать подобные глупости?

— Это народный фольклор, женщина, — ответил Игнасио, поправляя очки.

— Но ведь любой образованный человек должен знать, что это неправда.

— Ты ведь веришь в Бога, разве не так?

— Да.

— Но у тебя нет никаких доказательств, что он существует.

— Начо!

— Это всего лишь пример, женщина.

— Но на совершенно ином уровне.

— Ну, как хочешь, — ответил он, втайне надеясь, что жена оставит его в покое и позволит сосредоточиться на пазле.

— Знаешь, я хочу попробовать разыскать, где она живет, и навестить ее. Просто чтобы убедиться, что у нее все в порядке.

— Комо куэрас, мухер, — раздраженно произнес он. Мариана покачала головой и оставила его наедине с головоломкой. — Подробности, присущие миру моей жены, никогда не перестанут изумлять меня, — вздохнул он после того, как она ушла, и с азартом продолжил свое занятие.

Рамон наблюдал за сыном, спавшим в колыбели. Ребенок не двигался, даже не шевелился. Его охватила паника, что сын мог умереть. Он наклонился к кроватке, чтобы послушать его дыхание. Ничего не услышав, он прижался к младенцу лицом, чтобы ощутить его дыхание на щеке.

— Ми амор, ты снова беспокоишься? Рамонсито жив и здоров, — прошептала Эстелла, выкладывая чистое белье на комод.

— Я просто хотел убедиться. — Он застенчиво улыбнулся.

— Ты просто забыл, как это бывает, — хихикнула Эстелла, нежно целуя его в щеку.

— Верно, так и есть.

— Тогда поезжай к ним, — неожиданно сказала она.