Искупление - Элеонора Гильм

Аксинью разбудил холод. Уже рассвело, она, натянув кожаные пленицы на ноги, укутавшись в тулуп, толкнула дверь, но старая щелястая преграда между избой и миром не поддавалась ее сонным усилиям. Рывками, наваливаясь всем маловесным телом, она открыла дверь и замерла. Снег начался вечером и падал, без сна и отдыха, всю ночь. Деревья, кусты, берега Усолки, сарай в белом непорочном убранстве праздновали Покров. Аксинья поежилась, морозец проникал под тонкую одежу, кусал шею. На Престол снег выпал – жди долгой, морозной, вьюжной зимы. Так мать говаривала.

Аксинья сгребла в охапку дрова, уложила их возле печи. Нюта заворочалась, причмокнула во сне губами и плотнее закуталась в ветхое дырявое одеяло. Аксинья укутала ее тулупом, прикрыла розовые пятки. Дурно проконопаченная, старая изба безмятежно пускала в свои объятия холодный ветер, не заботясь о новых жильцах. Дом отвык от хозяев, проседал, скрипел в одиночестве бесконечными ночами и теперь противился Аксинье. Еще на ночь налила она в миску постной каши, позвала:

– Дедушка, дедушка, приди, откушай. Не гневайся.

Заглянула за печь – миска пустая. Видно, домовой принял бесприютную знахарку и ее дочь.

Когда-то изба Глафиры казалась маленькой Оксюше местом чудес: здесь всегда пахло травами и кореньями, в очаге бурлил отвар, черный Плут таращил загадочные глаза, а хозяйка избы рассказывала ей свои тайны. Сейчас, спустя много лет, Аксинья с тревогой просыпалась каждое утро, подмечала прохудившуюся половицу, следы хитрых мышей, перекосившиеся ставни, запах сырости и тлена, не желавший покидать избу. За неделю она обжила избу, на красном углу повесила иконы, Тошка и Никашка перетащили сундук с вещами, уцелевшие горшки и крынки, скарб, который Аксинья успела спасти от огненного разбойника. В повалуше, облюбованной пауками, хранились скудные съестные припасы. Прасковья поделилась соломенными тюфяками и одеялами, Марфа – маслом и творогом. Катерина, пряча взгляд, принесла два кувшина с отборным цветочным медом, добрый кусок свиной солонины, пробормотала: «Муки еще принесу… да ячменя», ушла, не слушая Аксиньиной неловкой благодарности.

Дым, встретившись с ветром, рванул обратно в избу. И Аксинья закашляла. Дым ел глаза, оседал на стенах и одежде. Отвыкшая от топки по-черному, она с тоской вспоминала добротную печь в родительском доме, с выведенной наружу трубой, сохранявшую тепло на уютной лежанке.

Изба быстро нагрелась. Крохотная истопка, где ютились две иконы, стол с двумя лавками, криво приколоченные к стене полки, Аксиньин сундук, мешок с травами, скудные припасы, казалась тесной даже для женщины и маленькой девчушки. Быстро двигаясь от печи к столу, хозяйка натыкалась на лавку, набивала синяки о кованые углы сундука. В дальнем углу отгородили загон для уцелевших кур, петух не выдержал святотатства над богатым своим хвостом и издох на второй день после пожара, оставив жен без пригляда.

Сегодняшний день обещал воздаяние. Скудную радость для мстительной натуры. Жаждала ли Аксинья наказания для злодеев? Она и сама не знала. Страстно желала лишь одного – вернуть Матвея, отдать свою пропащую душу за его юную, почти не тронутую грехом. Но не нужен Господу такой обмен.

– Мы куда идем? В гости к Павке? Я к нему хочу, он давеча обещал показать мне, как дудочку делать… Мамушка, – Нюта вырвалась из плена безмолвия, и наверстывала теперь потерянные месяцы, – ты не молчи…

Серые небеса иссякли, тучи расступились и выпустили на свободу несмелое солнце. К обеду оно осмелело, заиграло лучами, заискрилось, слепя глаза и радуя детишек. Возле дома Якова Петуха слепленная озорниками снежная баба высокомерно глядела глазами-угольками на еловчан. Казалось, что поднятая в угрозе рука-метла предназначена для отступника. Того, кто должен быть наказан.

Он отводил глаза от толпы. Сжимал губы. Морщил веснушчатое лицо. Кусал грязный рукав. Лишь бы не закричать.

Аксинья стояла рядом с ним, Нюта спряталась за нее, лишь большие синие глаза испуганно смотрели на того, кто так обожал мучить ее.

– Больно ему, да? И Матвею было больно… И мне. Он не думал о нас тогда. – Нюта теперь молчала редко.

Широкая доска на двух чурках. Мальчишка в задранной рубахе и со спущенными портами. Красная спина и четкие полосы на ней, соперничающие белизной со свежим снегом.

Она не хотела быть так близко, чувствовать запах пота и детского страха. Видеть исковерканное болью лицо и ненавидящий взгляд. Непрошеная жалость ворохнулась и ошалело убежала, изгнанная воспоминанием о заживо сгоревшем.