Дорога цариц - Александр Прозоров

— Привычка, Иришка. — Борис прошел до окна и попытался выглянуть наружу через слюдяные пластинки. — Уже три года только отделка да стройка, стройка да отделка… От иной жизни отвык.

Стольник Постельного приказа провел пальцами по краю рамы и развернулся:

— Иришка, у тебя все в порядке? Ты уже две недели не выходишь из своей комнаты.

— Неправда, выхожу!

— Токмо к столу да в баню… Что-то случилось?

— Мне попалась интересная книга, — встав с кресла, девушка отнесла на сундук толстенный том в кожаном переплете. — Ты читал «Великие четьи» митрополита Макария? Просто изумительно, как бывают закручены судьбы человеческие! Коли не знать, что все сии князья, воеводы, святые подвижники жили в реальности, что они наши предки или наставники, так ведь и не поверишь, что взаправду подобное возможно, что не выдумка!

— Да, конечно, — кивнул Борис. — И я даже знаю, с кем ты обычно изучала все сии премудрости. Арабскую математику, самаркандскую астрономию, персидскую медицину… Вы поссорились?

— Нет, братишка, у нас все хорошо, — покачала головой девушка. — Просто мне надоели все эти карусели и качели, пастила и карамели, звонницы и беготня. Больше не хочу. Наверное, я выросла.

— У вас все так хорошо, что вы уже две недели не виделись? — не поверил ей брат. — Ты даже в церковь не показываешься!

— Я хожу к причастию в храм Пантелеймона.

— Туда, где не молится никто с царского двора.

— Братик, я не понимаю, что тебя тревожит? — пожала плечами девушка. — Ладно бы, кабы я сбежала! Но ведь я дома, в своей светелке, читаю книгу. И даже не лубки похабные, а составленные митрополитом биографии.

— Я за тебя тревожусь, — тем же жестом пожал плечами стольник. — Но если все хорошо…

Он направился к двери, и тут вдруг в нее постучали.

— Дозволь потревожить, боярин! — чуть приоткрыл створку холоп. — У нас гости!

— Иду! — Борис вышел в коридор, сбежал вниз по ступеням, вышел на крыльцо. — Ого!

— Что-то случилось? — удивленно вскинул брови Федор Иванович.

— Прости, не привык видеть тебя столь нарядным, — поклонился стольник.

Распахнутая на груди соболья шуба, крытая бархатом, расшитым вдобавок дивными невиданными цветами, горлатная шапка; снизу проглядывала подбитая бобром малиновая ферязь с золотым шитьем, ярко-синие замшевые сапоги, тоже покрытые вышивкой. Обычно царевич одевался куда проще.

— Я сразу после обедни, — лаконично объяснил гость. — И у меня подарок. Для Ирины Федоровны.

Когда стольник услышал, как паренек, которого его сестра обычно звала «Федькой», обращается к «Ирке» по имени-отчеству, у него от изумления даже слегка отвисла челюсть. Но Годунов быстро справился с собой, отступил и посторонился:

— Прошу в дом, Федор Иванович. Такому гостю у нас всегда рады. Я покажу светелку сестры… — Тут Борис спохватился и крикнул на холопа: — Чего застыл, Зяблик? Беги, упреди Ирину, что ее сейчас навестят!

— Заносите! — скомандовал гость двум холопам, удерживающим в руках объемистый тюк.

Все вместе они поднялись на второй этаж, вошли в светелку Ирины. Девушка встретила гостей стоя у окна, спиной к стене.

— Раскатывайте! — распорядился царевич, и холопы быстро разложили на полу огромную медвежью шкуру.

— Ого! — восхищенно выдохнул стольник.

— Свободны! — отпустил слуг Федор Иванович.

Борис Годунов поколебался и вышел вместе с ними.

— Это его я взял на твоих глазах, Ирина Федоровна, — сказал царевич, подходя к девушке. — Хочу, чтобы сей зверь лежал у твоих ног. Ты примешь мой дар?

— Федя, не называй меня так, — тихо попросила его девушка. — Мне и без того не по себе.

— Но почему, Иришка? — подошел ближе царевич. — Я не видел тебя уже две недели! Ты от меня прячешься? Признавайся, что случилось?

Девушка подняла на него свой взгляд, чуть склонила голову набок. Забросила руки пареньку за шею и прикоснулась губами к губам… Уже через миг их объятия стали крепче, и опять по жилам Ирины хлынуло сладкое пламя, кружащее голову, пожирающее разум, будоражащее неведомые чувства и желания. И судя по дрожанию рук царевича, по его крепкому ответному поцелую, движениям — он испытывал нечто очень похожее.

— Нет! — вдруг отпихнула гостя Ирина. — Нет, уходи! Я не могу, нет! Ты с ума меня сводишь, Федька, уйди!

Вся раскрасневшаяся, она тяжело дышала и прижималась спиной к стене.

— Иришка! — Царевич выглядел ничуть не лучше.

— Уходи!

— Но я…

— Молчи и уходи!

— Как пожелаешь, Ирина Федоровна, — смирился паренек и отступил, вышел за дверь.

Ирина повернулась и прижалась лбом к холодному слюдяному окну, закрыла глаза. Она не понимала, что с ней происходит. Ей было страшно и сладко, она ужасалась текущему по жилам огню и страстно желала нового и нового повторения этих ощущений. И никак не могла понять, чего — страха или желания — в ее душе больше?

— Федька, стой!!! — Девушка сама не успела заметить, как проскочила через светелку и распахнула дверь. — Стой!

— Я здесь! — отозвался с лестницы царевич.

Ирина пробежала по коридору, спустилась на несколько ступеней:

— Мой брат сказывает, я засиделась дома. — Она прошла чуть ниже. — Никуда не выхожу, никого не вижу, ничего не делаю. Только книгу читаю. — Ира одолела еще с половину сажени. — Мне скучно! Хочу качелей и каруселей.

— Тогда пошли! — тут же предложил царевич.

— В таком виде? — усмехнулась девушка, сделав еще несколько шагов. — Хочешь, чтобы вся площадь по дворам попряталась?

— Встретимся у ворот завтра утром?

— Одно условие… — Девушка преодолела последние из ступеней.

— Все, что токмо пожелаешь!

— Поклянись, что не станешь ко мне прикасаться.

— Обещаю, — спрятал руки за спину царевич.

— Тогда хорошо… — Ирина забросила руки ему за шею и жадно, протяжно, поцеловала… И вдруг спохватилась, оттолкнула: — Федька, ты же обещал! Уходи!

Вконец запутавшийся в происходящем паренек отступил, развел руками:

— Так мы идем завтра или нет?

— Конечно идем!.. — Ирина схватила его за ладонь, крепко сжала, отпустила и убежала наверх.

У себя в комнате она громко захлопнула дверь, подошла к окну, уперлась лбом в ледяную свинцовую заливку по краю слюдяных пластин. Все ее тело горело, сердце стучало, дыхание постоянно срывалось. Облик царевича заполонял все ее мысли, полонил душу страхами и желаниями. Но как ей ни хотелось исцелиться от сего наваждения — в то же время она желала целиком и полностью утонуть в его объятиях…