Чужой муж - Елена Арсеньева

– Сын Котя, помнишь? – ехидно уточнила бывшая жена. – И у него все замечательно.

– Проходи, – пригласил Говоров, вешая пальто в шкаф.

Значит, у Константина все замечательно… Давно Говоров ничего о нем не знал. Иногда по своим каналам получает, конечно, известия, а сам Костя никогда не пишет. С Лилей, наверное, общается, но ведь Лиля не общается с отцом…

Михаил исподтишка наблюдал за Маргаритой. Она окинула оценивающим взглядом просторную квартиру, обставленную дорогой и модной мебелью, но, конечно, не могла не заметить, что женской руки тут не видно.

Иронически улыбнулась, взглянув на вазу с розовыми лилиями…

Говоров замер. Сейчас спросит о Лиле… А что сказать?!

Но Маргарита ничего не спросила. Может быть, Костя ей что-то сообщил о тех отношениях, которые теперь существуют между Говоровым и его «дочуней»?

Ну и отлично. Вот чего Говоров совершенно не жаждет, так это выслушивать Маргаритины сентенции на тему: «Я же тебе говорила!»

Вот она остановилась перед зеркалом и с удовольствием полюбовалась на себя. Вид у Марго был какой-то… Не то насмешливый, не то загадочный, а скорее – и тот, и другой.

– Я сильно изменилась? – спросила она требовательно. – Десять лет прошло… Ты молчишь?

Маргарита есть Маргарита. Она способна говорить только о себе! И слышать, конечно, хочет только одно.

Ну что ж, она вправе ждать восхищения!

– Марго, ты выглядишь прекрасно, – сказал Говоров, ничуть не кривя душой. – Все. Теперь излагай.

Ну да. Маргарита же не так просто пришла. Она вообще никогда ничего просто так не делает и не делала никогда…

– Сухарь! – воскликнула жена Говорова – без всякой, впрочем, обиды. – И берлога холостяцкая… Сразу видно – женской руки тут не хватает.

Провела пальцем по бортику письменного стола – сразу вспомнилась Говорову эта ее барская привычка проверять качество работы «прислуги»… качество Тасиной работы! Рассмотрела поочередно четыре снимка, стоящие тут же в рамочках: Тася, Лиля, Кирочка, Костя, – и улыбнулась иронически. А потом погладила Костину фотографию.

Да… Маргарита есть Маргарита!

– Я что-то не понял, – съехидничал Говоров, раздраженный этой улыбкой, – вернуться хочешь?

Маргарита обернулась, глядя испытующе:

– А если так?

Михаил Иванович растерялся, пожал плечами… Черт же за язык потянул! Не дай бог!!!

– Ой, Говоров, Говоров! – расхохоталась Маргарита, усаживаясь в кресло. – Шучу я!

Михаил Иванович украдкой перевел дух.

– За разводом пришла.

– Замуж выходишь? – изумился Михаил Иванович.

– Официально оформляю отношения, – сообщила Маргарита.

Он вздохнул с нескрываемым облегчением – с совершенно откровенным, беззастенчивым облегчением.

– Ну, поздравляю, поздравляю… Кто жертва?

Слова эти звучали, конечно, двусмысленно. Кто жертва ее красоты – или кто жертва ее неудовлетворенных амбиций?.. Как хочешь – так и понимай!

Однако Маргарита решила не вдаваться в детали.

– Говоров, он – мужчина, – ответила она спокойно. – И знаешь, какое главное его достоинство? Он любит меня.

– И, судя по количеству твоих украшений, не бедный, – кивнул Михаил Иванович. – Генерал какой-нибудь?

– Практически. И родом из этих мест, – сообщила Маргарита. – Чаще видеться будем…

– Вот счастье-то! – улыбнулся Говоров. – Ну что ж, не будем терять времени. Поехали в загс.

В принципе, он мог и эту проблему решить одним звонком заведующей загсом, как и раньше… Но хватит! Назвонился!

Интересно, знает Маргарита, почему он сидит тут один-одинешенек – в этой роскошной квартире? Нет, если бы знала, не преминула бы съехидничать на сей счет…

Маргарита все знала, однако ехидничать не стала. Да, все вышло, как она и говорила, но колоть Говорова ей не хотелось. Честно говоря, ей было его просто жаль!

* * *

Таисия Александровна говорила правду о том, что Лиля прописалась в своем театре! Она была завлитом в Ветровском драмтеатре, и работа эта нравилась ей необычайно. Прежде всего тем, что давала возможность уйти от мира, в котором приходилось жить. От Дома с лилиями, который она когда-то так любила, а теперь просто ненавидела. От Родиона с его жадными взглядами украдкой и накаленным, упорным спокойствием. От отца с его тайной слежкой… Возможно, психика ее так и не восстановилась, потому что она всех подозревала в наушничестве отцу. Вот ведь даже мать и Шульгин постепенно наладили с ним добрые отношения и не мешают видеться с Кирой. Лиля сама тоже не мешала, однако не оставляло ощущение, будто все разговоры Шульгиных и отца сводятся только к ней! Лиля не сомневалась, что отец в курсе вообще всех ее дел и даже театральных забот. Она не желала думать о том, что на эту должность ее взяли только из-за фамилии, только из-за родства с всесильным секретарем обкома. Только из-за этого к ней так подчеркнуто внимателен главреж Аркадий Хромов и позволяет ей формировать репертуар по собственному вкусу. На счастье, вкус у нее был неплохой, Лиля всегда была в курсе современных новинок, поставленных в Москве, – особенно с тех пор, как в Ветровск переехал Герман Арефьев, покинувший московские подмостки из-за вечных споров с режиссерами, которые упрекали его в том, что он играет современников несовременно. В его трактовке все они казались «экзальтированными испанскими грандами в изгнании», как выразился один из популярных режиссеров того московского театра, где в последние годы подвизался Арефьев.

Само собой, он был очень талантлив, но в самом деле, вряд ли высокий, красивый, смуглый брюнет с орлиным носом, с огромными яркими черными глазами, с ироничным выражением худого лица, в котором было что-то бесовское, органично смотрелся бы в роли молодого (и даже немолодого!) строителя коммунизма! Лиля думала, что Арефьев опоздал родиться лет на пятьдесят, а то и больше. В моду вошел неореализм с его сдержанной манерой игры, и такому пылкому Несчастливцеву с его назойливой аффектацией в произнесении каждого слова, такому словно бы постоянно полупьяному Ваське Пеплу с его безнадежной страстностью в каждом поступке, такому оголтело-жадному Лопатину с его проповедью буржуазной морали^[12] было не место на модных подмостках. А в провинции все еще процветал классический театр, так что Арефьев стал подлинным премьером ветровской сцены. Красивый, яркий, необычный – он самим своим видом привлекал публику, да тут еще и талант…

Ветровские дамы сделались вдруг страстными любительницами театра, и несколько обесценившееся слово «поклонницы» было теперь очень в ходу!

Особенно удавались Арефьеву роли в романтических пьесах, где его черные глаза могли сверкать поистине огненно и с полувзгляда поджигать сердца дамочек и девушек. Он был великолепным Сирано де Бержераком из пьесы Эдмона Ростана, Альдемаро из «Учителя танцев» Лопе де Вега, трагическим Эрнани и влюбленным Рюи Блазом, созданными Гюго (и, как ни странно, бесшабашным Дон Сезаром де Базаном из пародии Д’Эннера и Дюмуара!^[13]) – ну и конечно, конечно, Людовиком XIV и Генрихом III из пьес Дюма-отца…