Формула истинной - Ирма Орлова

Наш бой продолжает долго. Дольше, чем с любым другим драконом. Мы предугадываем действия друг друга, отражаем, сходимся вновь. В какой-то момент мне удается садануть когтями по левому крылу Алана разорвать перепончатую ткань, и он теряет возможность к идеальным маневрам, хотя все еще может летать. Почти сразу после этого он подныривает под меня и почти пробивает грудину резким взмахом. Я прикусываю его в бок — это не то что не опасно, даже не больно, но заставляет его отпрянуть.

Ран все больше, но пока еще никто не дорвался до сердца соперника. В этом вся суть. Когтями можно разорвать ребра и убить, но нужно подгадать идеальный момент, ударить ровно и с достаточной силой. Была бы на мне броня, которую придумала моя жена, и Алана уже не было в живых…

Леотта! Смотрит ли она за нами? Или наоборот, закрылась в комнате, не желая знать исхода? Когда я вернусь к ней, она, конечно, будет в печали. Сложно будет остановить ее рыдания, но я буду рядом, подставлю ей свое плечо. Пусть плачет и гневается сколько угодно, однажды это пройдет. И тогда она точно будет моей…

Удар. Замечтавшись, пропускаю удар, похожий на пощечину. Выпускаю синий огонь на зарвавшегося Алана. Тот взлетает, но, к моему удивлению, не набрасывается на меня, а отлетает дальше.

Что он задумал? Почему не продолжает бой?

Алан с высоты полета изрыгает черное пламя, как бы очерчивая вокруг нас поле. Все заволакивает густым, почти непроглядным туманом. Это что-то новенькое! Я понимаю, почему раньше, в крупных сражениях он не использовал этот прием — так воины не смогут ориентироваться в пространстве, могут задеть своих. Но в схватке один на один — прекрасно! Надо отдать ему должное, Ал дает мне отпор.

Но есть одна проблема. Я на свое земле. Нет места в мире, где я был бы сильнее, крепче, быстрее. Вокруг так темно из-за густого тумана, словно наступила ночь. И через эту мглу, как летучая мышь, врывается Алан. Я успеваю сориентироваться, бодаю его снизу башкой. Черный дракон переворачивается в воздухе и падает с грохотом, словно случилось землетрясение. А я взлетаю вверх, над туманом, чтобы больше не допустить атаки исподтишка.

Оглядываюсь на дворец. От него движется всадник… нет, всадница. Леотта. Все-таки не выдержала, не смогла усидеть дома. Что ж, пусть видит, как падет ее возлюбленный!

Пф-ф-ф… Воздух выходит из груди одним рывком, когда Алан вылетает из тумана прямо подо мной, в слепой зоне. Я не успеваю задеть его, и он бьет меня в грудь, из-за чего я на несколько секунд теряюсь, в глазах темнеет. Его когти впиваются в ребра, и я чувствую это… Острый конец у своего сердца. Не физическое ощущение, а, скорее, просто понимание: еще несколько сантиметров — и он доберется до сердца. Мой крылья взмахивают, позволяя оставаться в воздухе, но я едва могу сопротивляться зову смерти.

Алан не спешит убивать меня, хотя он как никогда близок. Так мы и зависли в воздухе.

Победа. Его безоговорочная победа. На моей земле! Просто невероятно, что это случилось, так не могло быть. На глазах у моей жены!

— Ты… р-р… — пытается сказать он драконьим ртом, но это не самое простое действие. — Р-р-рив… Я тебя… от… пускаю. По… милован.

Что? Помилован?

Коготь Алана вырывается у меня из груди, не задев сердца. Я в непонимании смотрю на него…

Помилован… Так на тренировках милостиво отпускают самых слабых учеников-воинов, когда те повержены и беспомощно валяются на земле. Так преступников, которым грозила казнь, милуют и щадят по воле повелителя.

Снисхождение. Жалость? Ко мне!!! Словно это я — неудачливый мальчишка, который не смог победить в поединке. Или преступник, у которого не хватает смелости принять справедливую участь. Алан что, решил показать свое превосходство надо мной? Бесполезным мужчиной, который еще недавно валялся пластом и не мог даже вздохнуть без боли?

Я не позволю испытывать ко мне жалость! Я никогда не позволял!

С новой силой я влетаю в Алана. Он не ожидал этого, поэтому не успевает ответить, а мои когти рвут его плоть, крошат его крылья на кусочки. Мы уже не держимся в воздухе, а падаем, несемся к земле, уже в стороне от тумана. От ярости я и сам забываю про свои крылья, в голове лишь одна мысль: отомстить, убить! Не позволить кому-то надсмехаться над моей слабостью, проявлять ко мне снисхождение. Я силен! Я способен уничтожить кого угодно, я не слаб!!!

— Р-р-рив! — рычит Алан, но это больше похоже на крик умирающего.

Черные чешуйки проносятся мимо, мы летим к земле. Бах! Громкое падение, я приземляюсь на Алана, вдавливаю его в сырую почву. Он не может сопротивляться, лишь пытается лапами прикрыть грудь, где спрятано сердце… Я вырву его!

Зубами впиваюсь в его лапу, рывком убираю ее.

Я убью его за всё. За презрение к моей слабости. За то, что попытался быть благородным, унизив меня. За Леотту, которую он у меня отнял!

Ал уже не защищается. Его лапы с оборванными мышцами безвольно повисают, и теперь я могу добраться до груди. Заношу свою лапу для последнего удара…

— Риввард!

Что за?.. Голос моей любимой женщины. Он слышится где-то сбоку, несется к нам, продолжая звать меня. Поворачиваю голову. Леотта здесь! Так быстро добралась от дворца? Или мы так долго сражались?

— Рив! Отпусти его!

Она выпрыгивает из седла почти на ходу и бежит ко мне. Ал, тяжело дыша под моей хваткой, поворачивает голову в ее сторону.

— У… ходи… — просит он.

— Риввард, отпусти! — молит Леотта. Она совсем близко. Подбегает к моей лапе, смотрит снизу вверх. Маленькая, беззащитная. Не понимает, что мы можем случайно ее раздавить?

— Нет, — выдыхаю и не отпускаю лапы.

— Алан говорил, что дракон не может ослушаться просьбы истинной. Отпусти! — молит она.

Хм… Дракон не может ослушаться просьбы истинной. Это правда. Но я почему-то могу. Понимаю, что никакая неведомая сила не сдерживает меня, я без проблем могу ударить Ала. Вырвать его сердце.

— Я могу… — отвечаю.

— Значит, я не твоя истинная. Так зачем это все? — кричит Леотта.

Этого не может быть. Я знаю это чувство. Я уже испытывал его. Моя первая жена была моей истинной, и ради нее я точно так же мог убить любого. Леотта может говорить что угодно, но она не права.

Опускаю лапу на грудь Алана, впиваюсь когтями. Он рычит от боли, а Леотта