Чужие страсти - Эйлин Гудж

К полудню температура в тени уже была под сорок градусов. Хотя тени как таковой здесь почти не было. Единственным спасением от солнца в этой проклятой Богом пустыне были редкие деревья пало-верде^[57], росшие по берегам высохших ручьев, да высившиеся среди унылого ландшафта скопления больших валунов, напоминавших останки древних цивилизаций. А вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя, обожженная солнцем равнина с островками кактусов и жесткого кустарника и поднимавшимися у горизонта скалами, похожими на мифический город Цибола, которые, казалось, так и не становились ближе. Все существа, которые утром и вечером бегали и ползали здесь в относительной прохладе, сейчас попрятались. Двигалась только растянувшаяся вереница усталых путешественников, которые молча, с безумным упорством плелись бог знает куда, а их короткие тени покорно тащились за ними под палящим полуденным солнцем.

Консепсьон ни разу в жизни не доводилось испытывать такой жары. Ни в детстве, когда она еще девчонкой работала под горячим солнцем на их семейной ферме в Сан-Хуан-де-Кордоба. Ни в молодости, когда, выйдя замуж, она продавала манго и папайю на обочине дороги, чтобы заработать немного денег, после того как ее супруг просаживал всю свою зарплату в барах. Ни в течение долгих лет работы на разных фабриках, где почти не было вентиляции и где приходилось трудиться в тесноте, среди сотен других горячих людских тел. По сравнению с жарой пустыни все это казалось теперь лишь теплым ветерком. Жестокое солнце безжалостно подавляло и порабощало ее. Здесь даже мысль о смерти могла рассматриваться как желанная альтернатива. Консепсьон не сомневалась, что единственная причина, удерживающая ее на пути к Небесам, заключается в том, что Бог еще просто не готов принять ее к себе. Сил у нее почти не осталось; она ослабла от голода и была так иссушена, что распухший язык казался ей каким-то чужеродным предметом во рту. Что еще, кроме воли Всевышнего, могло вести ее по этому пути, убеждая продолжать идти дальше?

Когда они отправились в дорогу, группа состояла из десяти человек. Теперь же их было только семь. Первой не стало Елены Гутиерес. Полная, с неважным состоянием здоровья с самого начала, она заболела и умерла в удушающей давке их фургона еще до того, как они достигли границы. Были моменты, когда, болтаясь из стороны в сторону на бесконечных проселочных дорогах, вдыхая пыль вперемешку с выхлопными газами, Консепсьон тоже сомневалась, что сможет выжить в этом путешествии. Но чтобы укрепить свою решимость, женщина каждый раз напоминала себе о том, ради чего она едет. В отличие от других ее вела не перспектива найти работу в стране их североамериканских соседей. Консепсьон искала справедливости: сеньора, чья алчность стоила жизни Милагрос, должна быть привлечена к ответу.

Они уложили Елену на ее последний отдых в канаву у обочины дороги. Их койотом был суровый мужчина по имени Гектор Гонсалес; лицо его было изрыто старыми шрамами от оспы, а глаза напоминали два просверленных в голове отверстия. Он не дал им достойно похоронить Елену, заявив, что это сильно задержит их. Все, что смогла сделать Консепсьон, это прочитать молитву после того, как они завалили тело камнями и ветками, отметив место маленьким крестиком, связанным из двух палок. По крайней мере, Елена не мучилась так, как это произошло с Милагрос, обгоревшей до неузнаваемости.

Глухой ночью они приехали на границу, что в нескольких милях к западу от Ногалеса. Поскольку это место находилось вдали от всех известных дорог, добраться сюда можно было только по грязной колее, часто превращавшейся в едва заметные следы на земле, — их фургон трясся и громыхал по ней битый час. Тем не менее Гектор предупредил их, чтобы они внимательно смотрели по сторонам, не появится ли пограничный патруль. Оказалось, что участок этот регулярно проверяется на вездеходах и вертолетах. С этими словами он отдал им скудный запас еды и пожелал удачи.

Сантос Нуньес, которому едва исполнилось семнадцать и у которого на нежной, почти детской коже только-только начали пробиваться усы, схватил койота за руку, когда тот уже собирался уходить.