Три сердца - Тадеуш Доленга-Мостович

Зная пани Кейт, он был уверен, что она не простит мужу этот поступок. Она принадлежала к тому типу людей, кто не идет на компромиссы с моралью, поэтому она бы оставила Гого, а он вынужден был бы согласиться на развод. И тогда, может, не сразу, может, через несколько лет… Сердце билось гулко и часто, руки дрожали, когда он прикуривал папиросу. Затянувшись раз-другой, он решительным движением выбросил папиросу и нажал стартер.

Тем временем в ресторане «Под лютней» компания увеличилась. Пришли кинорежиссер Млотиньский, известный путешественник Бойнарович, молодой граф Чумский и, наконец, встреченный громкой овацией и смехом Гого. Посыпались шутки по поводу его побега из дому.

— Уверяю вас, — гремел Тукалло, — что он спускался через окно по веревочной лестнице, втихаря. Это делается очень просто: прежде всего, деликатно зеваешь, потом говоришь: «Па, женушка, па». Потом часок затаенного ожидания, а затем берешь ботинки в зубы и на четвереньках к двери или к окну. Пан Фелиньский тридцать лет иначе дом не покидал, а когда овдовел и мог выходить нормально, привычка, сложившаяся за годы жизни, победила. Семья — это чудесная находка, только необходимо полюбить выходить на четвереньках.

Гого смеялся вместе со всеми.

— Моя система оригинальнее, — уверял Гого, — я выхожу на руках.

— Еще вопрос, что лучше — выходить на четвереньках или на четвереньках возвращаться? — воскликнул Чумский.

— Первое — необходимость, второе — удовольствие, — сказал Стронковский.

— О, возвращаться! Никто уже не будет проделывать это так элегантно, как покойный профессор Хробацкий, — махнул рукой Тукалло. — По моему мнению, это был самый элегантный человек в Варшаве. Он один не запятнал себя никогда, надев к фраку лакированные башмаки. Одевался он исключительно в Лондоне и спал с моноклем в глазу. За едой был потрясающ. Да он трупы препарировал так мастерски, точно это запеченная утка!

— Но как он возвращался?

— До сих пор перед глазами стоит его великолепная фигура. Под утро открываются двери бара, и выходит он в цилиндре, поблескивая моноклем, с папиросой в углу рта. Стройный, шаткой походкой направляется к извозчику.

— Припоминаешь это? — спросил Дрозд, насвистывая нежную мелодию.

— Конечно, это его пастораль.

— Когда творил во хмелю, создавал удивительные вещи. Ты знаешь, что мой балет «Кавадонга» во второй части — его концепция?

— А в первой — Гуно, — вставил Хохля.

— Зато третья — собственность Брамса, — завершил Тукалло.

— Что за абсурд! — пожал плечами Дрозд.

— Никто так не обкрадывает друг друга, как музыканты, — сказал Стронковский. — Я не обладаю тонким слухом, но довольно часто улавливаю подобные одна на другую мелодии. Сплошной плагиат!

— А почему нет Ирвинга? — поинтересовался Бойнарович.

— Он здесь, только вышел на минуту, — пояснил Залуцкий.

Почти в то же мгновение в дверях показался Ирвинг.

— Мы как раз вспоминали тебя. Где ты был? — спросил Залуцкий.

— Дома, — спокойно ответил Ирвинг, здороваясь с Млотиньским, Гогой и Бойнаровичем. — Когда ты сказал, что потерял портсигар, я вдруг вспомнил, что ты оставил его на столе и что я его забрал, но забыл, куда подевал. Вот и поехал домой, чтобы поискать.

— Ну и, конечно, нет?

Ирвинг сделал короткую паузу.

— И, конечно, есть, — ответил он.

— Серьезно?

— К твоим услугам и извини, что расстроил тебя.

Он вынул из кармана портсигар и положил его перед Залуцким, не глядя при этом на Гого. Он знал, какое потрясающее впечатление должна была произвести на него эта сцена. И не ошибался.

Гого уже с первых слов о портсигаре покраснел до самых ушей и наклонился за якобы упавшей салфеткой. Когда он поднял голову, портсигар уже лежал на столе. Мгновенно он понял все. Ирвинг догадался, кто взял портсигар. Наверно, Кейт говорила с ним об одолженных деньгах, а вчера, вероятно, Шуловский напомнил ему, что встретил под утро Гого в «Мулен Руж».

«Я пропал», — подумал Гого.

Он не знал, как поступить. Если бы сейчас здесь были только Ирвинг и Али-Баба, то он просто признался бы им откровенно, сказав, что был пьян и что сегодня собирался выкупить портсигар, что случайно положил его в карман или, во всяком случае, придумал бы что-нибудь. Но в присутствии всей компании говорить было невозможно, тем более, трудно было предположить, не захочет ли Ирвинг скомпрометировать его, ведь в любую минуту он мог во всеуслышание потребовать объяснений.

«Тогда мне не останется ничего иного, как пустить себе пулю в лоб».

Однако Ирвинг ничем не выказывал таких намерений, свободно разговаривая о вещах, не относящихся к ситуации, пил и даже не смотрел в сторону Гого.

«Он ни разу не взглянул на меня, — констатировал про себя Гого. — Подаст ли мне руку, прощаясь? Может, не хочет устраивать демонстрацию при всех, но оставшись наедине, потребует, чтобы я убрался раз и навсегда из их компании».

Он сидел как в воду опущенный, опрокидывая рюмку за рюмкой.

— Что с тобой, Гого? — участливо спросил Залуцкий.

— Его охватили печальные мысли о пути возвращения домой, — пошутил Кучиминьский.

— Ничего, — проворчал Гого. — Чувствую себя не лучшим образом: голова разболелась.

Ирвинг сунул руку в карман.

— У меня есть лекарство, может, выпьешь? Спустя четверть часа почувствуешь себя хорошо.

Они посмотрели друг на друга, и Гого не отметил во взгляде Ирвинга ничего опасного.

— Нет, спасибо тебе, Фред. Пройдет само.

Бойнарович начал рассказывать о своем путешествии в Гренландию и об интимной жизни эскимосов. Кучиминьский, родившийся в Сибири, отметил значительное сходство в обычаях эскимосов Гренландии и жителей сибирской тундры. Мушкат заметил, что все это идет из эпохи матриархата. Млотиньский придерживался иного мнения. Вновь разгорелась дискуссия. Все под влиянием выпитого были более возбуждены, и мнения звучали короче, громче и уходили от обсуждаемого предмета. Темы наслаивались одна на другую, множились и менялись. И когда Бойнарович все еще говорил об эскимосах, Мушкат рассуждал о новых течениях в антропологии, Дрозд высказывался об индийском генезисе, Чумский рассказывал о каком-то случае кровосмешения в Сувалках, Млотиньский — о восточной медицине, Кучиминьский философствовал о теории относительности Конфуция, которая является противоположностью догматизму всех других этик, Тукалло гремел парадоксами о морали животных, Стронковский доказывал, что в языке басков и литовском много общего.

В конце концов все говорили одновременно, пытаясь перекричать друг друга. Наблюдатель со стороны не сумел бы понять, каким чудом, несмотря на хаос вавилонского столпотворения, они слышат и понимают друг друга.