Подари мне белые сны - Ника Муратова

пут, не давая сделать и шагу. Саше она, естественно, ничего этого не говорила. Груня знала, что нравоучений в своей жизни Саша хлебнул сверх нормы. Марта Феоктистовна сделала все, чтобы детство ее сына превратилось в череду поучений, нотаций, бесчисленных занятий, вспышек пугающей материнской любви и опеки, таких же внезапных вспышек агрессии от неудовлетворенности жизнью, объятий, сменяющихся подзатыльниками, перебранок с мужем на глазах у сына и настойчивого желания объяснить ему, как взрослому, что все это делается исключительно ради его блага, во имя его счастья и достойного будущего.

Груня все эти годы провела безмолвным свидетелем смятого в комок Сашиного детства, пытаясь лишь своей ничего не требующей взамен любовью к мальчику компенсировать ему странность его существования. Когда он ушел из дома, Груня совершенно не удивилась. Какое-то время она даже подспудно ждала чего-то подобного — взрыва, бунта, протеста. Больше всего она боялась, что мальчик сделает с собой что-нибудь нехорошее. По телевизору то и дело мелькали сообщения о подростках, сбросившихся с крыши многоэтажки, повесившихся, и прочие ужасы. Иногда она даже украдкой проверяла, что Саша делает в своей комнате, все ли с ним в порядке. И когда он сбежал, она облегченно вздохнула. Если он решился уйти, значит, хватило сил вырваться, хватит сил и выжить. Правда, она думала, он пойдет к отцу, но Марта, буквально помешавшаяся после этого, сообщила, что у отца его нет и вообще нигде нет. Через неделю они получили от него письмо, сообщающее, что он, мол, жив-здоров, уехал на Север, просит его не искать.

Как ни странно, Марта тоже сразу все поняла. Поняла, что искать и возвращать сына будет бессмысленно, что ее материнство бесславно провалилось, как, впрочем, и вся жизнь. Она как-то сразу сникла, погасла, о сыне практически никогда не заговаривала с Груней, она словно похоронила себя как мать, вместе с воспоминаниями о сыне. Она продолжала обшивать клиентов, погрузившись в лоскутки, лекала и нитки. Электрическая швейная машинка журчала сутки напролет. Она зарабатывала много денег, и все откладывала их на черный день. Черный день настал для Марты неожиданно, так неожиданно, что она и не успела потратить свой сбережения. Заблаговременно составленное завещание обеспечило Груне, посвятившей почти всю свою сознательную жизнь Марте и Саше, безбедное существование. Груня долго и упорно молилась о том, чтобы Бог послал ей счастливую старость, и она явилась к ней в виде вернувшегося Сашеньки, ее любимого мальчика.

Появление Киры принесло с собой угрозу ее счастью. Она могла отнять у нее Сашу, отнять не задумываясь, просто развлечения ради. Груня знала, конечно, что в один прекрасный день это произойдет, с Кирой или без Киры. Но Кира была из тех женщин, которые не терпят опеки над собой, а значит, Груня окажется им с Сашей не нужна. Именно это и пугало ее больше всего. Однако со временем Груня изменила свое мнение. Кира, особо не стараясь, нашла путь к сердцу пожилой женщины. Все, что для этого потребовалось, — это искренность. Груня так и не поняла, любит ли Сашу его девушка или нет, но то, что она не играет с ним, Груня оценила со всей честностью своего бесхитростного сердца. Она видела, что Саша как-то успокоился, повзрослел даже, видела, как у него появилось не свойственное ему ранее желание заботиться о ком-то, быть нужным, быть рядом, жить для кого-то. Она также видела, как он загорелся новым проектом. Алекс раньше не посвящал ее особо в свои дела, а тут нашел благодарного слушателя и зрителя его эскизов. Груня мало что понимала в дизайнерских тонкостях, ей было важно слушать и поддерживать его запал, его огонь.

И вдруг неожиданно все рухнуло. Пропало. Разбилось. После посещения больницы Саша больше не заговаривал о Кире. Он сник, никаких следов от былого приподнятого настроения не осталось. Только проект все так же занимал его. Может, даже еще сильнее, чем раньше. Наверное, это было единственной нитью, все еще связывающей его с Кирой, и он отдавал этому делу всю свою энергию. Когда дом был закончен, Саша показал Груне его фотографии.

— Нравится?

— Это ее дом?

— Да.

— Красиво, — восхищенно вздохнула Груня. — Теплый дом получился. В нем будет хорошо жильцам. Я бы не отказалась в таком жить. А что, уже пора сдавать?

Саша молча кивнул.

— Жалко отдавать то, что любишь? — спросила Груня, кивая на фотографии.

— Не просто жалко, Груня, — помолчав, ответил Саша. — Больно. Больно отдавать. Но придется. Не могу держать то, что мне не принадлежит.

«Так не отдавай, дурачина!» — хотела она сказать, но, как всегда, промолчала.

Алекс смотрел, как Кира ходила по комнатам. Она прислонилась щекой к стене в гостиной, потом опустилась на колени и провела ладонями по полу, поднялась по лестнице и прошлась по второму этажу, спустилась, остановилась у огромного окна с видом на лужайку. Удивительно, но Алексу показалось, что с ее приходом дом задышал, ожил. Пигмалионом дома был он, но все же вдохнуть в него жизнь удалось именно ей. Просто своим присутствием. Он смотрел на ее плечи, руки, скрещенные на груди, на неповторимый поворот головы, чуть склоненной набок. Он заставлял себя не думать о ней как о женщине. Уговаривал себя, что перед ним обычный клиент, которому он сдает дом. Но получалось у него это очень плохо.

Когда Кира обернулась, в глазах у нее стояли слезы.

— Он такой… он именно такой, каким приснился мне. Спасибо, Алекс.

Гурова смутили ее эмоции. Вот еще не хватало. Слезы он не переносил.

— Здесь все отчеты по расходам, — заторопился он, — окончательный расчет, проверьте, если есть вопросы, спрашивайте.

— Да нет у меня никаких вопросов. Ты когда-нибудь попадал в сказку? Я чувствую себя, как Алиса в Зазеркалье, словно я перешагнула черту, разграничивающую реальность и сон. И оказалась во сне. Я не могу передать тебе свои ощущения. Но это просто переполняет меня. Можно я тебя поцелую? В знак благодарности?

— А вот этого не надо, — отшатнулся он. — Достаточно будет, если вы просто подпишете акт приема.

— Как хочешь. Давай бумаги.

Она подписала. Алекс стал собирать все бумаги в папку.

— Только я не отпущу тебя так просто. Мы должны обмыть это знаменательное событие.

— Без меня, пожалуйста. Я занят.

— Алекс…

— Кира Викторовна, не смею вас больше задерживать.

Алекс вышел. Она наблюдала через окно, как он направляется к выходу. Ну что же… Значит, в этом доме она будет жить одна. «Доволен, червяк из тропиков? — обратилась она к «своему» паразиту. — Наколдовал мне снов, теперь у меня есть дом.