Ночь печали - Френсис Шервуд

Итак, прошло несколько лет, и, как ее ни натаскивали, Малинцин оказалась неспособна выполнять свои обязанности, она ни на что не годилась, и потому ее вновь отвели на рынок рабов. Существовал закон, сообразно с которым раба, выставленного на продажу в третий раз, могла купить для жертвоприношения гильдия торговцев или группа рабочих, не имевших пленных, чтобы ублажить богов. Когда она стояла на рынке, жалкая и несчастная, на нее почти не смотрели, но купившего ее богатого высокопоставленного майя с жестоким изгибом губ не волновала ее худоба. Он посмотрел на ее зубы, форму носа и глаз, а затем провел ладонями по ее детским бедрам.

— Говорят, она благородной крови, — сказал торговец.

— Это сразу видно, — ответил майя. — По подъему стопы и тому, как она держит голову.

— Она благородного происхождения, обучена языкам, знает науатль высшего сословия и майя-юкатек. Вскоре она достигнет зрелости и будет также знать, как ублажить мужчину.

В течение нескольких дней новый хозяин позволял ей подолгу спать, а по ночам другая рабыня, майя по имени Кай, приносила ей приправленный специями плов, мелко порубленное мясо, перемешанное с помидорами и завернутое в маисовые лепешки, кашу, разбавленную водой и подслащенную зернами ванили и медом. Эта рабыня — Кай, девушка-майя, — в отличие от Малинцин никогда не знала своих родителей. Она утверждала, что уверена в своем благородном происхождении: ее любящая мать умерла, а богатый отец зачах от горя вскоре после смерти супруги. Кай заявила, что это знание живет в ее костях и зубах, в ногтях и корнях ее волос. Она была рождена не для того, чтобы стать рабыней, но чтобы выйти замуж за мудрого и богатого мужчину, стать матерью воинов и мудрецов. «Но я и в самом деле принцесса», — хотела сказать Малинцин, но не сказала, потому что в другом доме все смеялись над ней.

Кай уже вошла в возраст цветения кровью и созрела для того, чтобы время от времени принимать сыновей хозяина на циновке, за что ей давали больше еды. Она делала это ночью, справившись со всей работой в кухне, и, вообще-то, это должно было оставаться секретом, но Малинцин, лежа в соседней хижине, все слышала — эти звуки были ей знакомы и она понимала, что они означают. Некоторые женщины не выходили замуж — они ублажали молодых мужчин, живущих в кальмекаках, казармах и проходивших воинское обучение. Малинцин слышала также о женщинах в столице, не обслуживавших юношей в кальмекаках или пленников. Нет, они ходили по улицам после захода солнца или плавали на каноэ по каналам и останавливались, завидев мужчину, чтобы спросить у него, не нужна ли ему ауианиме на ночь. Такие женщины раскрашивали лица, желтили зубы и не были скромными, как полагалось, они танцевали с мужчинами на празднествах. Но Кай вовсе не была наглой. Худенькая, как тростинка, она никогда не поднимала взгляда, ходила с опущенной головой, сутулилась и выставляла руки перед собой, будто защищаясь от ударов, которые могли на нее обрушиться.

В новом доме Малинцин поначалу боялась, что ее откармливают для жертвоприношения, а значит, ей следует оставаться худой и уродливой, как Кай, но она ничего не могла с собой поделать. Она много ела, крепла с каждым днем и к началу дождливого сезона впервые расцвела кровью, превратившись в миловидную девушку с широкими бедрами и большой грудью. Ее волосы вновь стали густыми и блестящими, Кай расчесывала волосы Малинцин каждый вечер, отчего они сияли. Ее губы были сочными и алыми, словно лесная орхидея, а кожа приобрела цвет шкуры оленя. Ее глаза, хотя и не косили, как у всех майя, были большими и красивой формы, черные, словно угли костра.

Во время первого цветения Кай предупредила ее:

— Маакс Каль, Лепечущая Обезьянка, никому не говори, что ты стала женщиной. Я покажу тебе, как перевязываться и мыться, чтобы никто ничего не унюхал.

И все же пошли сплетни. Каждый в этом доме был шпионом. Малинцин подозревала, что Кай рассказала обо всем другу детства Лапе Ягуара, мяснику, а мясник сказал повару, а тот — своей первой жене, а та — хозяину. Дом был полон слухов. Все четыре хозяйских сына вернулись с обучения, и сейчас слуги и рабы говорили лишь о том, что юноши вскоре отправятся на войну.

В тот вечер, когда завершилось ее цветение, Малинцин вывели из хижины, нарядили в новый куитль и красивую чистую уипилли с вышивкой у шеи. Ей позволили надеть ожерелье из белых ракушек, сверкавшее на ее темной коже, словно луноцвет, а ее густые волосы подняли расческой из колючек кактуса, так что они возвышались надо лбом, как капюшон ящерицы. Затем ее привели в комнату старшего сына хозяина и заставили возлечь с ним. Он знал, что делать, но заплакал от страха и стыда и забился в угол комнаты, закрыв ладонями лицо. Малинцин тоже расплакалась, испугавшись, что ее продадут вновь. И все же следующей ночью второй сын хозяина возлег с ней и лишил ее невинности. Ей не было больно, но, когда он лежал на ней, она отвернулась, слушая кузнечиков и пение ветра в деревьях, и думала о том, какую вкусную пищу ей дадут завтра утром. Она поступала примерно так же, когда супруг ее матери прикасался к ней и заставлял ласкать его: притворялась спящей и вспоминала истории, что рассказывал ей отец.

Теперь Малинцин купалась каждый день, а вечером надевала прекрасные одежды. Иногда к ней приходил один из братьев или даже сам хозяин, а иногда — высокопоставленные гости, проезжие ацтекские купцы и чиновники, люди того же статуса, что ее отец. Она выучила много диалектов майя, и ее знание языка науатль пригодилось для того, чтобы производить впечатление на благородных гостей из мешика. Она никогда не покрывала лицо и зубы пыльцой и не наносила на тело раскраску. Уши ей прокололи, но не заставляли царапать их во время праздников, как и делать надрезы на ногах, чтобы те кровоточили, не заставляли ублажать богов. Ее кожа должна была оставаться гладкой, и потому Малинцин натиралась утиным жиром, смешанным с алоэ. Девушку часто просили играть на дудках, сделанных из костей оленя, петь, читать стихи, изредка — исполнять танец змеи. Кай показала ей секретный прием, необходимый для выживания.

— Прямо перед тем, как все начнется, каждый раз бери кусочек высушенной живицы деревьев северного побережья, что растут в районе Ольмека, скатай этот кусочек в шар, расплющь его и расположи у входа в лоно. Хотя мужчина и не помещает ребенка в живот женщины, ибо лишь боги способны на это, его семя требуется для того, чтобы ребенок вырос. Для нас с тобой беременность хуже смерти, так как означает изгнание, лишение крыши над головой и смерть в джунглях в одиночестве.

Малинцин теперь стала выше, чем Кай, и даже выше, чем Лапа Ягуара, друг Кай. Лапа Ягуара родился столь уродливым, что убил мать при рождении, а когда отец увидел младенца — его деформированные руки и раскроенную до носа губу, — он продал ребенка и уехал в столицу. По крайней мере, так говорили. Лицо Лапы Ягуара было круглым, как солнце, а ладони даже больше лица. Он говорил, что может задушить ягуара одной рукой, если придется. Нос Кай был узким, словно клюв попугая, с маленькой горбинкой у основания, и ее лицо светилось умом, на нем всегда читались любопытство и заинтересованность. Хотя ничего не было известно о ее родителях, очевидно, кто-то заботился о ней, так как в детстве к ее голове прикладывали дощечки, чтобы выпрямить и удлинить лоб, а глаза сделали косыми, как то было принято у майя. По традиции родители вешали какой-нибудь маленький предмет прямо перед лицом ребенка, чтобы глаза начали косить.