Последний штрих - Диана Кизис

Брин Беко являла собой полную противоположность Сесил. Она была до того миниатюрной, что никто не осмеливался поинтересоваться, какой же у нее рост. Ее груди напоминали игрушечные чашечки, ножки были маленькими и изящными. Если Сесил держалась удивительно прямо, то Брин S-образно выгибала спину, выпячивая округлый зад. Из-за этой привычки в школе ее прозвали «девушкой, которая так и просит, чтобы ее ущипнули». Свои черные волосы она собирала в тугой пучок, брови безжалостно выщипывала. Кожа ее была до того бледной, что при определенном освещении отливала синевой; губы она неизменно красила темно-красной помадой. Брин напоминала мне русскую поп-звезду. На самом же деле она была выпускницей иллинойсской школы с юридическим уклоном.

Рассматривая свое отражение в больничном окне с затемненными стеклами, я вспомнила, как, только-только познакомившись с Брин и Сес, гадала, что думают люди, когда мы втроем идем по улице. Поп-звезда, кинозвезда, а рядом с ними трусит простушка, то есть я, и иногда держит одну из звезд под руку. Я была абсолютно ничем не примечательна: рост – пять футов пять дюймов[4], вес – 120 с небольшим фунтов[5], карие глаза и каштановые волосы, которые я носила распущенными, потому что ничего интереснее придумать не могла. У меня была кожа смешанного типа, и вообще меня отличал смешанный стиль – я вечно занимала одежду у Сесил, а Брин просила сделать мне макияж. Каждая из моих подруг обладала превосходным, ярким вкусом, но вместе эти вкусы плохо сочетались. Постепенно я перестала волноваться о том, что думают о нас другие, и всецело отдалась роли лучшей подруги. Я не сомневалась, что со временем сумею научиться у них особому шарму, перенять красоту Сесил и сильный характер Брин. Я грелась в лучах их славы, подобно ромашке, которая любит расти на солнышке рядом с экзотичными цветами.

Моя мама, когда уставала, любила говорить, что она «совсем увяла». Глядя на свое размытое отражение в больничном окне, я видела, что тоже увядаю. Не будь все эти годы рядом Сесил, жизнь сложилась бы совсем иначе. Интересно, как быстро я увяну, если потеряю подругу?

Я купила наименее уродливый букет гвоздик из тех, что имелись в цветочной лавке: когда приедет Зак, отдам ему цветы – пусть отнесет в палату Сесил. («Если они положили ее в палату. Перестань! Не смей даже думать такое!») Брин и я сидели, ждали и медленно сходили с ума. Время от времени Брин подходила к сестре и спрашивала, неужели никто не может предоставить нам информацию. Я старалась не думать о детях, развлекавшихся в игровой – печальной маленькой комнатушке, в которой валялись разномастные кубики и головоломки с утерянными деталями. Чего только эти дети не повидали за дверями палаты! Даже представить страшно.

Я почувствовала, как Брин вскинула голову и посмотрела на дверь. К нам шагал ее муж, Дэвид. На губах у него играла робкая, неопределенная улыбка. Забавно; Дэвид Кесслер и Брин встречались два года, прежде чем пожениться (разумеется, Брин не стала брать его фамилию), и все это время я считала его снобом и занудой. Но оказалось, что он просто ужасно застенчив. Неуверенность в себе делала его педантом. Его каштановые волосы всегда были аккуратно причесаны, футболка и брюки – безукоризненно чисты, словно у мальчишки, которого собираются снимать для школьного альбома. Дэвид присел на корточки и взял нас обеих за руки. Я невольно отметила, какие ухоженные у него ногти.

– Дорогие леди, – сказал он.

– И микробы, – прибавила я, кивнув на раздраженного мужчину, который сидел слева и жаловался жене, что его уже прививали от гриппа.

Из отделения травматологии вышла врач и спросила:

– Кто здесь Брин Беко?

– Я!

Дэвид, Брин и я резко вскочили, совсем как женщины, которые выныривают из бассейна в старых фильмах, если прокрутить назад пленку.

Доктор Марчисан, как она представилась, вышла с нами на улицу, Я удивилась тому, что уже вечер. Из-за этих затемненных окон я потеряла счет времени. Я укутала шею воротом своего спортивного свитера. Даже теннисные туфли переобуть я не успела. Брин скрестила на груди руки. Волосы врача были заплетены в косы, что совсем не вязалось с глубокими морщинами возле глаз. «Молодежная прическа, – подумала я, поражаясь тому, что каждый день эта женщина имеет дело с человеческими трагедиями и живет как ни в чем не бывало. – И старое лицо».

– Ваша подруга Сесил попала в автомобильную аварию, – сказала доктор Марчисан. Я заметила, как Дэвид глубоко вдохнул: должно быть, собирался сказать, что это нам и так уже известно, но сдержался.

Наверное, врач почувствовала наше нетерпение и поспешила озвучить подробности: она зачитала их, раскрыв папку, которую держала в руках.

– У Сесил перелом правой ключицы, перелом правой лодыжки, сложный перелом запястья – правого запястья – и разрыв сухожилия, – перечисляла она. – Кроме того, открытый перелом правого колена с утерей хряща – угодила ногой в стереосистему – и перелом обоих бедер. Одно легкое повреждено, однако второе не задето. Кроме того, разрыв селезенки: ее придется удалить.

У меня запылала переносица. Удалить. Я не знала точно, для чего нужна селезенка, но эта фраза не предвещала ничего хорошего. Я стрельнула глазами на Брин – она, в свою очередь, посмотрела на меня. Дэвид кивал и записывал, что говорит врач. Ох уж этот Дэвид! Всегда держит в кармане блокнот и ручку.

– Самая главная сложность в том, – доктор Марчисан стала говорить медленнее, чтобы смысл ее слов дошел до нас, – что Сесил вот уже несколько часов находится без сознания. Возможно, это кома; возможно, повреждение мозга. Произошло торможение. – Она вскинула глаза: улавливаем ли мы, о чем она? Мы лишь моргали. – Как бы вам объяснить? Когда резко останавливается машина, ремень безопасности не дает пассажиру врезаться в панель управления или в ветровое стекло, А мозг в случае шока прячется глубоко в череп, и тогда может произойти сбой мозговых импульсов.

– Что-что? – переспросила я.

Дэвид бросил на меня взгляд, в котором читалось: «Не сейчас, Джесс. Возьми себя в руки».

Доктор Марчисан продолжала, словно не слыша меня:

– Мы пригласили нейрохирурга из Калифорнийского университета, он будет здесь с минуты на минуту. Кроме того, мы сделали Сесил компьютерную томографию – на ней видна опухоль. Пока еще трудно сказать, насколько серьезно поврежден мозг. Будем ждать результатов осмотра нейрохирурга.

«Осмотра нейрохирурга...»

Мне вдруг вспомнился дурацкий анекдот – футболист рассказывает: «Врач говорит, что у меня сотрясение мозга. Что это такое, ума не приложу!»

Дэвид задал какой-то вопрос, которого я не расслышала.

– Это все, что можно было увидеть на томографии, – ответила врач.

– Простите... – не отступала Брин. – Но насколько все ужасно? Скажите нам... Она... Что вы вообще хотели всем этим сказать?..