Развод. Не время сдаваться - Оксана Рэй

Она вздыхает, и я снова слышу шум посуды, теперь более резкий.

— Бросайте вы уже эти работы. Жизни из-за них никакой, — ворчит она. Прямо как Поля. — Потом семьи рушатся. Ох... Ладно, не терзайся. Собирай ей вещи. Я завтра сама заберу. И, Марина... — она делает паузу, и ее голос становится тише, мягче. — Сварила тут куриный бульон, твой любимый. Привезу тебе. Ты поешь, хорошо? — Хорошо, — хрипло отвечаю я, и ком в горле сжимается так, что становится больно. Она кладет трубку. Договорившись с мамой, я чувствую слабый прилив облегчения. Хотя бы на несколько дней я смогу отключиться, не боясь, что дочь увидит мои слезы или мою ярость.

У меня есть три дня, чтобы... чтобы понять, как жить дальше.

Глава 5

Моя мама, не дожидаясь завтра, приехала за Полей днем. Не выдержала моего голоса в трубке, наверное. Или материнское сердце почуяло беду. Радостная дочь выпорхнула из дома вслед за бабушкой, оставив меня одну в оглушающей тишине. Повелась на слова о свежих кексах и мгновенно собралась.

Я осталась стоять в прихожей, опершись спиной о холодную стену, и слушала, как затихает за дверью ее смех. Теперь тишина была абсолютной. Ни детского топота, ни мультиков из гостиной. Только гул в ушах и тяжелый, давящий груз одиночества.

Весь день я занималась поисками цветочных ферм. К надвигающемуся большому проекту надо было найти много живых цветов. Я лихорадочно листала каталоги, звонила поставщикам. Думать о предателях было роскошью, на которую у меня не оставалось сил и времени.

И все было относительно спокойно до тех пор, пока мое равновесие не пошатнуло сообщение. Телефон завибрировал, и сердце упало куда-то в пятки.

«Нам надо поговорить. В том кафе на набережной. Завтра в 12. Подойдет?»

Горькая, почти злая ирония судьбы. То самое кафе. Место, где он когда-то, краснея и запинаясь на каждом слове, предложил мне встречаться. Теперь эти стены, помнившие наши смущенные улыбки, станут свидетелями нашего конца.

«Да» Коротко отвечаю на сообщение Сергея и откладываю телефон.

Весь оставшийся день я не могу спокойно работать. Воображение то и дело прокручивает варианты нашего разговора. Что он скажет? Будет оправдываться? Просить прощения? Но он прав, чертовски прав, нам есть что обсудить. Ночью сон не приходит. Я проваливаюсь в бесконечную петлю из воспоминаний. Когда все сломалось? Жизнь пролетела, как обычно, каждый день был чем-то похож на предыдущий. Обычно люди называют это стабильностью, но Сергей величает это адской скукой, от которой надо бежать к более молодой и интересной.

Поджимаю под себя ноги. Без него кровать такая большая. Только сейчас я замечаю эту огромную, заполняющую всю комнату пустоту. От постели еще слегка ощущается его запах. Моя тоска по его ночным объятиям и теплу становится невыносимой.

Сергей всегда был скалой. Семьянином до мозга костей. В его серьезном, порой даже суровом характере не было и намека на ветреность. Он осуждал измены своих друзей, называл это слабостью, предательством. «Настоящий мужчина, Марин, не бежит от проблем, а решает их», — говорил он. Где тот мужчина сейчас?

Утром я делаю все на автомате. Тишина в квартире давит. Так непривычно быть одной в этом пространстве.

Вызываю такси. Одеваюсь.

Выхожу на улицу. Воздух холодный и влажный, обжигает легкие. Снег хлопьями летит с неба. Он ложится на шерсть моего пальто и не тает, а лишь накапливается тонким слоем.

Подъезжаю к набережной. За окном машины знакомые огни, знакомые дома, но все выглядит чужим, как декорация к плохой пьесе. Чем ближе кафе, тем сильнее живот сковывают стальные тиски, выжимая из меня последний воздух. Сердце колотится где-то в горле.

Расплачиваюсь и выхожу. Стою минуту, глядя на витрину. Внутри тепло, желтый свет, гирлянды. Люди. Парочка в углу смеется над чем-то, уткнувшись в один телефон. Мужчина с ноутбуком и чашкой кофе. Нормальная жизнь, которая идет своим чередом, не подозревая, что сейчас здесь будут хоронить пятнадцать лет брака.

Я толкаю тяжелую дверь. Звонок над ней кажется неестественно громким.

И сразу вижу его. Он уже там. Сидит за тем самым столиком у окна, вальяжно развалившись в кресле. Такой же статный, в идеально сидящем костюме. Все тот же, чью улыбку я готова была видеть каждое утро. Я готова была выбирать его снова и снова, каждый чертов раз. Даже сейчас, сквозь всю эту боль, предательство и ненависть, какая-то часть меня тянется к нему.

Когда я подхожу, он поднимает на меня глаза. Взгляд тяжелый, усталый.

— Привет, — он даже не пытается улыбнуться. Его голос ровный, безжизненный. — Я заказал твой чай с мятой. И медовик.

Я молча сажусь, стараясь, чтобы ноги не подкосились. Пытаюсь поставить свою сумку на стол, между нами, желая возвести хоть какую-то баррикаду.

Он, не меняясь в лице, спокойно протягивает руку, берет мою сумку и вешает ее на маленький крючок на краю стола. Движение быстрое, привычное.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Глотаю. Горло пересохло.

— Спасибо, — отводя взгляд в окно, в эту снежную круговерть, я сухо отзываюсь, и мой голос звучит чужим и хриплым.

Встретиться в кафе утром было дурацким, нет, идиотским решением. Вокруг пахнет кофе и беззаботностью, а у меня в горле стоит ком из слез и горечи. Влага предательски застилает глаза, и я отчаянно моргаю, глотая воздух. Не сейчас. Только не сейчас и не перед ним.

Он замечает это. Конечно, замечает. Его взгляд задерживается на моем лице, и он молча, почти с механическим движением, протягивает через стол сложенный платок.

— Не стоит, — выдыхаю я отстраняясь. Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Мне больше ничего от тебя не нужно.

Он замирает на секунду, его губы сжимаются в тонкую ниточку. Затем он с коротким, раздраженным вздохом проводит рукой по лицу, будто стирая усталость, и убирает платок во внутренний карман пиджака. — Я знаю, что виноват, — начинает он, нарочито глядя в окно, на падающий снег. — Но ты должна понять... Я не хотел, чтобы так вышло.

— Не хотел, — из меня вырывается нервный, скомканный смешок.

— Не таким образом. Но раз так