Свекор. Моя. И точка - Элен Ош

Мысль о Максе, холодная и колючая, все не выходит из головы. Он знает, где я. И ему плевать. Это факт. Но сидеть здесь, в этой золотой клетке, пока он, возможно, снова с кем-то... Нет. Так нельзя.

Мне нужно вернуться домой. Увидеть его. Поговорить. Устроить сцену, потребовать ответов. Или просто увидеть в его глазах правду. Любую. Хоть каплю раскаяния, хоть лед равнодушия. Это лучше, чем тлеть здесь в неопределенности.

Решено. Встаю, расправляю свитер. Нужно попросить у Германа ключи от нашей квартиры и вызвать такси. Он, конечно, не обрадуется, но какая разница? Он выполнил свою миссию рыцаря на час, утешил, приютил. Хватит.

Подхожу к его кабинету. Дверь приоткрыта. Стучу легонько костяшками пальцев и заглядываю внутрь.

Он сидит за массивным столом, уткнувшись в экран ноутбука. Свет от монитора выхватывает его волевые черты, подчеркивает седину у висков. Он выглядит... могущественным. Хозяином мира, который решает судьбы по телефону. И вот я сейчас буду просить у него ключи.

— Герман Сергеевич? — мой голос звучит слабо, почти пискляво.

Он поднимает на меня взгляд. Тяжелый, считывающий. Сразу видно, что он уже в курсе всех моих дурацких мыслей.

— Я.. я хочу домой. Если вас не затруднит... ключи. И можно вызвать такси?

Он откидывается в кресле, складывает пальцы домиком. Молчит. Эта тишина давит сильнее любого крика.

— Тебе там нечего делать, Аля, — наконец говорит он. Спокойно. Как констатируя погоду.

— Как это нечего? Это мой дом! Мой муж! — возмущаюсь я, и голос сам по себе крепнет от этой вспышки. — Я должна с ним поговорить! Я не могу просто сидеть здесь!

— О чем говорить? — его вопрос повисает в воздухе. — О погоде? О новых поставках? Или о том, как он вчера работал сверхурочно?

Я замираю, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Что вы хотите сказать? — шепчу я.

Он медленно встает, обходит стол, останавливается передо мной. Слишком близко. Его взгляд прожигает меня насквозь.

— Хочу сказать правду, которую ты так отчаянно ищешь и так боишься услышать. Он не просто тебя не любит, девочка. Он тебе изменяет. Вчера. Лично видел. У него в кабинете. На коленях у него сидела его помощница, брюнетка, и.. — он делает небольшую, но очень красноречивую паузу, — делала свою работу. Потому я и приехал к тебе. Представил, как ты одна, ждешь его, бедняжка, волнуешься, почему он так поздно. А он... он просто трахался там с другой.

Звук его слов – отдаленный грохот, за которым наступает вакуум. Не боль. Еще нет. Сначала – шок. Абсолютный, оглушающий. Потом стыд. Стыд за свою наивность, за эти дурацкие шелковые сорочки, за надежды. И только потом, сквозь онемение, пробивается острая, режущая боль.

Я делаю шаг назад, потом еще один. Поворачиваюсь и почти бегу из кабинета. Не знаю куда. Просто бегу, чтобы убежать от этой картинки, от этого предательства, которое теперь навсегда врезалось в мозг.

— Аля!

Его руки ловят меня в гостиной, возле огромного окна. Он разворачивает меня к себе, его ладони охватывают мое лицо, заставляя смотреть на него.

— Тихо, — его голос низкий, властный, но в нем нет злобы. — Тихо, девочка. Это моя вина. Я допустил это. Женил его на тебе. Думал, твоя красота, твоя невинность... что хоть это его остановит. Надеялся. Но нет.

Его большие пальцы стирают слезы, которые я сама не заметила, как пустила. Он наклоняется, и его губы касаются моих мокрых щек. Горячие, мягкие. Он целует меня, впитывая мое горе, шепчет прямо в кожу, в душу:

— Я все исправлю. Ты такая милая... такая нежная... Ты заслуживаешь другого. Заслуживаешь ласки. Заслуживаешь, чтобы тебя боготворили.

И я таю. Черт возьми, я таю. Его слова, его прикосновения – это бальзам на израненное самолюбие, на долгие месяцы одиночества. Это та самая ласка, о которой я ему вчера призналась в машине. Тело предает меня, прижимается к нему, ищет опоры и тепла. Я закрываю глаза, позволяя его поцелуям смывать стыд и боль. Еще секунда, и я готова забыть все...

Дзинь!

Пронзительный, знакомый звук. Лифт. Двери раздвигаются.

Я резко открываю глаза, отпрянув от Германа.

На пороге стоит она. Высокая, ослепительная, в облегающем платье цвета спелой вишни. В одной руке – ключ-карта, в другой – дорогая сумка. Ее взгляд, сначала удивленный, скользит с Германа на меня, на мои заплаканные глаза, на его руки, все еще готовые меня обнять. И ее губы складываются в холодную, опасную улыбку.

— Герман, милый, — ее голос сладок как мед и ядовит как цианид. — А это что за трогательная сценка? Не представишь свою пассию?

Глава 7

(Герман)

Вот так всегда. Убери одну проблему и тут же вырастает другая. Только разжег в Алечке тот огонь, что тлел под пеплом ее брака, глядь, а на пороге уже стоит Лина. С ключом. С претензией во взгляде. С глупой уверенностью, что она здесь что-то решает.

Стоит и смотрит на Алю, будто та муха на дорогом гобелене. А Алечка за моей спиной вся сжалась, я чувствую ее дрожь даже сквозь пространство. Глупышка. Боится, что сейчас начнется базар, крики, выяснение, кто чья собственность.

Не дождется.

Лина скалит свои идеальные, за мои деньги отбеленные зубы.

— Герман, милый. А это что за трогательная сценка? Не представишь свою пассию?

Она думает, что удар попал в цель. Что ее появление – как ушат ледяной воды на наш только что разгоревшийся костер. Она не понимает, что ее присутствие здесь – это лишняя растопка.

Я не двигаюсь. Не повышаю голос. Смотрю на нее, и мне почти скучно. Мы оттанцевали этот танец с ней давно. Страсть была жаркой, пока не выгорела дотла. Остались удобство и взаимная выгода. Она – красивая, неглупая, но аксессуар для светских раутов и постели без лишних вопросов. Я – стабильность, дорогие подарки и статус для женщины, которая рядом с Германом Гордеевым.

Но все имеет срок годности. Ее срок истек ровно в тот момент, когда я увидел в глазах Алечки не выученную пошлость, а настоящую, дикую искру.

— Ключ, — говорю я ровно, протягиваю ладонь. Никаких эмоций. Констатация факта.

Она замирает,