Будешь моей, детка - Анастасия Градцева

— Играл ты, а жизнь поломалась у меня, — говорю я тихо, надеясь, что он хотя бы немного поймет масштаб того, что натворил. Но Сережка только закатывает глаза, сразу становясь очень похожим на маму:

— Бля, Оль, ну ты драму квин-то тоже из себя не строй! Чо там поломалось-то у тебя, а? Ну в другой универ пойдешь. Ты ж с мозгами, тебя возьмут хоть куда.

— Мне не надо хоть куда, — говорю я ровно, смотрю в его лицо и вижу: он не понимает. И, наверное, никогда не поймет.

Так что я просто иду в свою комнату и, только закрыв за собой дверь, вспоминаю, что так и не поела. И вот вроде бы это сейчас меньшая из моих проблем, но становится так обидно! Желудок подводит от голода, особенно при мысли о вкусной котлетке с поджаристой корочкой и воздушном картофельном пюре. Есть хочется ужасно, я, видимо, не из тех людей, у кого переживания отбивают аппетит. Но как бы я ни была голодна, на кухню я сейчас не пойду. Я не готова видеть родителей. Я слишком зла и боюсь, что скажу им еще что-то такое, после чего меня вообще из дома выгонят. А на улице сейчас оказаться совсем не вариант.

Пиликает входящим сообщением телефон, я без всякой задней мысли беру его, открываю — и вздрагиваю, едва сдерживая крик, словно увидела не буквы, а огромного тарантула.

Страх липко ползет по позвоночнику, пока я уже в третий, наверное, раз перечитываю это сообщение. Номер у меня не записан, но на аватарке у отправителя алый Феррари. Такой есть только у Соболевского. Это все равно, что он бы свою фотку туда поставил. Узнавание моментальное.

«завтра утром за тобой заеду, детка. Поедешь со мной на пары. И в твоих интересах меня дождаться, поняла? Спокойной ночи»

Это становится последней каплей, и я, свернувшись жалким комочком, рыдаю, уткнувшись носом в подушку.

Глава 3. Игра с огнем

Я встаю в шесть утра. Именно встаю, а не просыпаюсь, потому что этой ночью я не спала. Совсем. Зеркало отражает зареванное лицо и покрасневшие глаза — теперь меня никто не сможет назвать хорошенькой, особенно этот избалованный самодовольный козел. Я не собираюсь его дожидаться, поеду на первом автобусе и буду сидеть у крыльца университета, пока его не откроют. Там я все же в большей безопасности, чем здесь, у дома.

В голове всплывают слова Соболевского о том, что в моих интересах ждать его, но я только горько усмехаюсь. Что бы такого страшного он ни придумал, это все равно не затмит того, что сделали мои родители.

В моем телефоне за сегодняшнюю ночь появился новый контакт. Без имени. Именно этот номер телефона я нашла, когда шерстила объявления о работе. «Требуются молодые девушки приятной внешности, зарплата достойная, почасовая оплата». 

Я самонадеянно решила, что раз ко мне почему-то прицепился Соболевский, то я как минимум не уродина, так что позвоню туда сегодня и узнаю. Скорее всего надо будет работать промоутером. Им же как раз платят за отработанные часы. Я понимаю, конечно, что это капля в море от тех денег, которые мне нужны, но других идей у меня нет. Не то чтобы я была в восторге от работы промоутера — стоять в торговом центре и часами предлагать посетителям купить сыр с новым вкусом, —  но что поделать? Я и полы мыть пойду, если надо. Все равно профессии у меня пока нет.

Я еду до университета в полупустом автобусе. От остановки иду еще пятнадцать минут пешком. У здания универа в такую рань никого. Двери заперты, что и следовало ожидать, а на ступеньках ворох желтых листьев. Насыпались за ночь, а дворник, видимо, еще не успел их смести.

Я усаживаюсь прямо на лестницу, подложив под себя сумку. Буду тут, чтобы не пропустить момент, когда откроют двери. Сижу, бездумно смотрю на светлеющее небо и ежусь от холода. Куртка у меня старая, греет плохо. Хотела попросить у родителей денег на новую, но теперь-то что уже? Буду в этой ходить.

Примерно через час парковка возле университета оживает. Подъезжают дорогие красивые тачки, оттуда высовываются руки с сигаретами — им неохота выходить из машины, чтобы покурить на улице. Ну правильно, на улице же холодно, а тут теплый салон и сиденье с подогревом. Хотя редкие парочки все же покидают свои машины, чтобы пообжиматься на капоте. Еще несколько девчонок стоят у своих тачек со стаканчиками, на которых красуется логотип дорогой французской кофейни, и весело болтают, откусывая от хрустящих круассанов.

Меня никто не замечает. На меня будто всем плевать. Ну и хорошо! И я так глубоко ухожу в свои мысли, что в итоге пропускаю главное — визг тормозов алого Феррари, который на дикой скорости подъезжает к универу и останавливается прямо на тротуаре.

Черт. Черт! Надо валить!

Но куда? Двери же еще закрыты!

И пока я растерянно кручу головой, пытаясь сообразить, куда бежать, из машины выскакивает злой, как тысяча чертей, Соболевский, тут же находит меня взглядом и в мгновение ока оказывается рядом.

Я пытаюсь встать со ступенек, но на мои плечи тут же опускаются его тяжелые ладони, не давая подняться.

— Вот так и сиди, детка, — выдыхает он зло. — Лучше было бы на коленях, но и так сойдет.

Я дергаюсь, но он бесцеремонно хватает меня за волосы, наматывает их на руку и медленно — издевательски медленно! — притягивает ближе. Мое лицо теперь напротив его бедер — узких, крепких, плотно обтянутых джинсами. Еще немного, и я носом уткнусь прямо ему в ширинку.

Я поднимаю глаза, вижу его издевательскую ухмылку и понимаю, что именно к своему паху и тянет меня Соболевский, наслаждаясь тем, что на нас сейчас все смотрят. Еще бы! Такое представление!

— Зря бегала от меня, детка, — шепчет он, и его темные, почти черные глаза похожи на бездну. — Отсосала бы мне в машине без свидетелей — самой же проще было бы. А сейчас при всех поработаешь.

На глаза наворачиваются слезы, меня трясет.

— Не надо! Я не хочу! Пожалуйста!

— Что не хочешь? — приподнимает он бровь. — Ну давай, скажи это своим чистым правильным ротиком.

— Не хочу э-это…

— Делать минет? Отсасывать?