Ида Верде, которой нет - Марина Друбецкая

Придя домой, Зиночка скинула мокрые туфли из тонкой кожи изумрудного цвета — дождь прекратился, но она, обиженная, разочарованная, выскочив из авто, тут же, не заметив того, попала в лужу — и ничком бросилась на кровать.

Ее выставили за дверь, и выставили самым бесцеремонным образом! И ради чего! Голых пяток каких-то вульгарных особ!

Повернув голову, она увидела на туалетном столике край посеребренной рамки с фотографией Рунича. Нет, она не станет рвать фотографию, писать дурацкие слезливые письма и предаваться страданиям. Не на такую напали! Она добьется своего. Придет еще раз. А если понадобится — еще и еще.

Чего конкретно она хочет добиться, Зиночка не вполне представляла. Она была слишком зла. Ее глаза горели холодным белым светом. Губы кривила надменная усмешка.

Рунич… И все-таки — несмотря ни на что — он. Только он. Единственный, кто стоит внимания. Ее внимания.

Она не заметила, как уснула.

Утром, открыв глаза, Зиночка обнаружила, что лежит в собственной постели поверх покрывала в платье и грязных чулках, и страшно удивилась и сразу вспомнила вчерашний вечер.

Солнце било в окна. Завтра экзамен, но сегодня — в воскресенье — библиотека закрыта, и она, Зиночка, проведет этот день дома, в отцовском кабинете, с новой книжкой про раскопки скифских курганов, которую отец купил перед отъездом в экспедицию. А вечером… Вечером… Посмотрим…

Зиночка прошла в ванную комнату, бросила в ванну горсть морской ароматической соли, пустила теплую воду. Заколов повыше тяжелый узел пепельных волос, она погрузилась в зеленоватую воду, словно перетекшую в мраморную посудину из ее глаз, и, слегка пошевеливая пальчиками с перламутровыми ноготками, предалась наслаждению омовения.

Пальчики у Зиночки были нежные, изящные, лодыжки и запястья тонкие, и вся она — тонкокостная, белокожая, с удлиненными бедрами, раковиной чуть выпуклого живота и прелестными покатыми плечами — напоминала русалку. Было в ней и что-то уклончиво-ускользающее.

«Наяда моя!» — сказала себе Зиночка и, рассекая волны, восстала из соли морской.

Кликнув горничную, она велела подавать кофе. Рыжая неуклюжая деваха с толстым носом принесла кофейник, горячие булочки и любимую Зиночкину чашку — китайский фарфор, расписанный розовыми цветами, настолько тонкий, что розовое просвечивало на внутренней стороне чашки.

На подносе белел крошечный квадратик письма.

— Еще давеча принесли…

— Что ж сразу не дала?

И Зиночка лениво распечатала конверт.

Ученический листок в линейку. Каракули неимоверные.

Зиночка приблизила листок к глазам. Не иначе как Шустрик опять… шустрит. Обиделся, наверное, бедняжка, что она его провела, подослала вместо себя дуру Зимину. И что за настырная манера непрерывно писать людям глупые письма! Просто мания какая-то! Скука!

Зиночка зевнула.

«Ты обманула меня, коварная! Я понял, что не нужен тебе! Я ухожу! Ты никогда меня больше не увидишь!» «Никогда» подчеркнуто двумя жирными чертами.

Губы Зиночки изогнулись в полуулыбке.

— Идиот! — сказала она вслух, бросила письмо на пол, допила кофе и направилась в кабинет отца.

Утро перетекло в полдень, полдень превратился в день, но она ничего не замечала — со страниц книги на нее смотрели тяжелые лица с раскосыми глазами. Изукрашенные татуировками мускулистые тела, казалось, прорастали из конских крупов, покрытых войлочными попонами и седлами с изображением рыб и зверей. Тяжелые лица с раскосыми глазами… Как у Рунича. Недаром ей чудится в нем что-то первобытное.

Раздался звонок. Хлопок входной двери. Быстрые шаги по коридору.

В кабинет ворвалась Лидочка Зимина. Волосы всклокочены. Носик-пуговка покраснел и распух. Из глаз текут слезы.