Excommunicado - Ди Темида

11 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Кажется, что никакой скорби больше нет и никогда не будет места в моём сердце. Слёзные каналы тоже словно отказываются функционировать — мне попросту нечем плакать.

Всё осталось там, в последних четырёх днях. В этом отвратительно долгом и уничтожающем отрезке времени: с момента, как я бросила телефон на пол и помчалась в больницу, и до сегодняшнего часа, когда я стою у разрытой влажной земли с многочисленными знакомыми, коллегами и друзьями отца, которые приехали проститься с ним.

Думала, что никогда не смогу испытать этого снова, но нет. Мне больно. Невыносимо больно, но я не могу показать этого не столько из-за отсутствия слёз и замёрзшей мимики, сколько из-за того, что меня достали постоянные звонки на протяжении всего сегодняшнего дня. У меня попросту нет времени на то, чтобы оплакать кончину отца, потому что я всё время в чёртовой суете: то беспокоят с работы соболезнованиями, то клиенты, то утомляют организаторы похорон и нотариус с завещанием.

Зачем вообще нужны ритуальные службы, если ты всё равно многое решаешь за них?..

Я не знаю, как относиться к смерти папы. Она пришла абсолютно нежданно, ударом вышибая меня из мало-мальски заново отстроенной жизни. Думаю, отец тоже не мог предположить, что окончит свои дни вот так. Умереть в какие-то шестьдесят два из-за инфаркта при здоровом сердце? Ведь при последней встрече он выглядел так же, как и всегда: здоров, подтянут, энергичен. Лишь утомлён подготовкой к переизбранию в сенат. Хочется закрыть глаза и монотонно повторять себе, как мантру: «Всё это — абсурд. Сейчас я поеду к отцу, и он вновь встретит меня с объятиями, предложит виски…». Но нет. Это реальность, бетонными плитами обрушивающаяся на мои плечи.

Я потеряла последнего близкого мне человека. Человека, который дал так много, который заботился обо мне и был отличным родителем, несмотря на постоянную занятость на политической арене. Отец был не из тех, кто забывал о семье в угоду карьере, нет… Он всегда сохранял идеальный баланс личного и работы, и мы с мамой, когда та была ещё жива, никогда не были обделены его вниманием и любовью.

Как я могла потерять в одночасье всех?.. Как? Неужели это и есть расплата за мои грехи?

— Я знал Эдварда пять лет, — скрипучий голос одного из коллег отца, сенатора Рэйли, пробивается к моему слуху как сквозь толщу воды.

Пастор только что закончил молитву и передал слово ему, заметив, что я не собираюсь ничего говорить. Я и отцу-то не успела сказать то, что могла бы и хотела, если бы предвидела будущее, так что, какой смысл обнажать сейчас свои чувства перед всеми?..

Усилием воли отвожу взгляд от скромно украшенной крышки гроба, попутно нашарив в кармане плаща вибрирующий телефон и сбрасывая ещё один осточертевший звонок. Наверное, из партнёрства, с очередными неискренними соболезнованиями.

У меня достаточно завистников на работе, которые, как стервятники, ждут, когда я оступлюсь и снова исчезну с радаров. Наверняка уже представили, как я опять ухожу в долгий отпуск по семейным обстоятельствам.

Но в этот раз я не должна зарывать себя в яму нескончаемого горя. Отец ведь так хотел, чтобы моя звезда засияла на юридическом небосклоне вновь… Да и нужно быть честной с собой — повторный спуск на дно в этот раз может закончиться тем, что я займу место на кладбище рядом с ним. А я не могу позволить этому случиться…

— Он был невероятно волевым и целеустремлённым человеком. Замечательным другом и для многих — наставником и ориентиром.

Не удерживаюсь и тихо фыркаю себе под нос, прикрывая веки. Душный шлейф лицемерия в его словах касается моего лица.

— То, как много Эдвард сделал для нашего штата, — бесценно. Он был полностью поглощён работой в последнее время… Помню, как мы недавно дискутировали о новом законопроекте в добывающей отрасли — многим из вас известно, как важно дать нашим компаниям возможность…

Даже сейчас, когда отец в земле, этот несносный старый хрыч умудряется говорить о политике, а не о его личности и качествах.

Нашёл себе бесплатную площадку для пиара перед предвыборной гонкой… Все и так прекрасно знают, что для отца Рэйли был, скорее, конкурентом, часто пребывающим в тени, и большинство избирателей, я уверена, выбрали бы не его в состав сената на будущий год.

Он продолжает вещать что-то про полезные ископаемые — они-то тут каким боком, — лоббистов и какие-то поправки в налоговое законодательство, но я не вслушиваюсь. Темы финансирования чьих-то интересов и политические инсинуации мне всегда были неинтересны, и уж тем более сейчас кажутся крайне неуместными. Боже, как мерзко.

Я теряю счёт времени, не вслушиваясь в речи, сменяющие друг друга. Стою, как оглушенная, под согревающими лучами солнца, которые будто в насмешку заливают кладбище нестерпимым светом. И когда все начинают постепенно расходиться, отмираю и хочу подойти ближе к уже полностью засыпанной могиле отца, чтобы напоследок преклонить колени и хоть как-то, протолкнув ком в горле, попрощаться. Как вдруг моего плеча деликатно касается чья-то ладонь…

Я ощутимо вздрагиваю — не от испуга, а скорее от вторжения реальности в оцепенение, охватившее меня минутами ранее.

— Мисс Ричардс…

— Миссис Ричардс, — машинально поправляю я, чувствуя укол раздражения, и поворачиваю голову к нарушителю желаемого мною уединения с отцом.

Щурюсь от солнечного света, разглядывая незнакомца. Передо мной серьёзный мужчина лет тридцати пяти непримечательной внешности, одетый с иголочки. Он медленно опускает руку, затянутую в чёрную кожаную перчатку, и сочувственно кивает.

— Прошу прощения, миссис Ричардс, я… Не отниму у вас много времени, — невозмутимым тоном и с небольшой паузой молвит он, внимательно, но без тени лишних эмоций оглядывая меня в ответ.

— Сегодня все умудрились отнять моё время, не дав толком проститься с отцом, — ворчу я и отхожу на шаг от могилы, уже не скрывая своей злости, и грубо добавляю: — Кто вы и что вам нужно?

Но мой порыв не трогает мужчину, который отступает вслед за мной. Его лицо с тонкими невзрачными чертами не выражает ничего, хотя голос сохраняет вежливость. Не напускную.

— Понимаю, миссис Ричардс, но боюсь, у нас нет возможности ждать, — «нас» странно режет слух, будто и я вплетена в это слово, и, нахмурив брови, я собираюсь возразить, но не успеваю. — Меня зовут Энтони Смит, я помощник сеньора Рамиреса. Мистера Рамиреса, если угодно.