Пари на брак - Оливия Хейл

— Это свадебное белье, — говорит она.

На ней корсет. Это тугая, почти прозрачная вещь, которая украшает ее стройную фигуру и поднимает изгибы груди. Между ног — крошечный треугольник белого шелка, и он чертовски просвечивает. Тонкое кружево облегает ее бедра, удерживая его на месте.

Это сокрушительно.

Свадебное белье предназначено для того, чтобы его медленно разворачивали и наслаждались. Носить только для одного мужчины. Для меня. Но это не по-настоящему. Я не буду разворачивать ее, как подарок. Я заставляю себя отвести взгляд.

— Ты это надела для меня, да? — спрашиваю я. Если она услышит боль в моем голосе, то услышит и ложь. — Прости, что разочаровал.

Она выходит из платья.

— Я тебя привлекаю, признаешь ты это или нет.

— Только когда есть публика, Уайлд, — я подхожу к комоду и снимаю свои винтажные часы «Artemis». Врать легче, когда ее красота не смотрит мне в лицо. — Ты не в моем вкусе.

— А какой у тебя вкус? — ее голос насмешлив. — Кто-то совершенно покорный? Женщина, которая будет стоять на коленях перед твоим троном и целовать твое кольцо?

Я расстегиваю пуговицы на рубашке.

— Женщина, у которой фамилия не Уайлд.

Она закатывает глаза и поворачивается к стойке с рубашками. Вид ее задницы в этих стрингах поражает меня, как стрела в грудь. Она округлая и идеальная, и, черт возьми, жар устремляется вниз. Я наполовину возбужден за одну секунду.

Не. Для. Меня.

— Представь, как скучна была бы твоя жизнь без меня! — говорит она.

— Представляю. Ежедневно, — бормочу я. В висках стучит. — И не воруй еще одну из моих рубашек.

— Уже поздно, — говорит она, роясь в ящике. — И это не воровство, когда мы законно женаты.

— Это воровство, когда мы подписали обширный брачный договор, — я стягиваю с себя одежду и достаю футболку из комода. Обычно я сплю в боксерах. Но сегодня вечером придется найти пару спортивных штанов, иначе она увидит доказательства моего влечения.

Она исчезает в ванной. Я пользуюсь временем, чтобы сменить штаны, и направляюсь к открытым окнам. Еще не все легли спать, из сада доносятся звуки.

Я закрываю окна. Уже почти три часа ночи, и темнота снаружи полная, что редко бывает летом.

— Нам нужны основные правила, — объявляет Пейдж. Я оборачиваюсь. На ней теперь одна из моих футболок, низ касается ее длинных бедер. Волосы заплетены в светлую косу, и она вытирает глаза, снимая макияж.

Слава богу, этого белья больше нет.

— Ты ненавидишь правила, — говорю я.

— Да, но на сегодня они нам нужны, — она наклоняет голову. — Ты займешь диван?

Я поднимаю бровь.

— Ты имеешь в виду шезлонг в углу? Он недостаточно большой ни для одного из нас. Нет. Я не буду.

— Это не очень по-рыцарски, — она откидывает одеяло на моей кровати и отбрасывает салфетку. — Думаю, ты рыцарь только на публике.

— Как ты добра только на публике?

— Да. Именно так, — она откидывает одеяло и скользит в кровать. И этот образ возбуждает почти так же сильно, как и белье. Пейдж с головой на моей подушке, укрытая под одеялом.

— Оставайся на своей стороне, и я останусь на своей, — говорит она.

Я откидываю одеяло.

— У меня нет интереса пересекать ров.

— Хорошо, — говорит она. — Мы не будем обниматься.

Это заставляет меня рассмеяться. Я выключаю свет, и комната погружается во тьму. Иногда она так много спорит, что я думаю, она делает это ради забавы. Чтобы отвлечь и себя, и меня тоже.

— Это не была шутка, — говорит она, но я слышу это и в ее голосе тоже.

— Знаю, — говорю я. — Не волнуйся. Я бы предпочел обнять кактус.

Мгновение тишины.

— Это было довольно необычно для тебя. Ну, в смысле метафор.

— Я немного перебрал с выпивкой.

— Я тоже.

— Спокойной ночи, Уайлд.

— Спокойной ночи.

Я просыпаюсь с головной болью.

Она давит на виски, как тиски, несмотря на мягкую подушку и теплое одеяло. Очень теплое одеяло. Я открываю глаза на полу яркий дневной свет, который всегда заливает эту спальню летом.

И все, что я вижу — золото.

Пшеничного цвета волосы покрывают мою грудь, вырвавшись из плена косы. Моя рука обнимает ее талию, и она наполовину лежит на мне. Ее нога переплетена с моей, и я держу ее крепко.

Она поднимает голову от моего резкого вдоха.

Черт. Какое там оставаться на своей стороне.

Или ей на своей.

Я снова закрываю глаза. Все болит. Головная боль, ноющая боль от драки две ночи назад, и ее сладость, прижатая так близко.

У меня стоит.

Снова.

Это начинает превращаться в чертовски реальную проблему рядом с ней. Она тоже не должна это заметить. Я никогда не отделаюсь от ее насмешек, если она заметит, и, несмотря на то что знаю, что она хочет меня больше, чем показывает, я не могу позволить ей выиграть в этом.

Я отворачиваю бедра и убираю руку с ее талии. Пейдж слегка поворачивает голову. Ее волосы — это золотой беспорядок, позолоченный солнечным светом, и веснушки рассыпаны по носу.

Она открывает глаза. В этом свете они выглядят более каштановыми.

— О, — шепчет она. В этом есть намек на мягкость, и ее губы полные и так близко. Теперь я знаю, каково это — целовать их. Чувствовать, как ее твердость тает, и ее вкус на моем языке.

— Утро, — бормочу я.

Ее рот открывается от шока, и она откатывается от меня.

— О боже! — говорит она. — Мы лежим посреди кровати. Похоже, никто из нас не остался на своем месте.

Я сажусь.

— Да. Вот именно.

Она зарывается лицом в подушку и бормочет что-то.

— Если хочешь, чтобы тебя услышали, предлагаю говорить со мной, а не вниз, — мне нужно встать. Пойти прямиком под холодный душ. Но только если она не смотрит.

Она не должна знать, как на меня влияет.

— Я хочу притвориться, что этого никогда не было, — говорит она, голос кристально ясный. — Мы не... я не...

— Обнимала своего нового мужа? — спрашиваю я. Я использую это слово так же, как она вчера вечером, словно это что-то грязное. Так и должно быть. Потому что мне не должно нравиться ощущение ее в моих объятиях или вес ее головы на моей груди.

— Ух. Не используй это слово, — она с силой выдыхает. — Мы хотя бы пережили ночь.

— Смутно оскорбительно, что ты думала, что не переживешь.

— Правда? — ее голос становится ярче. — Оскорблять тебя — мое любимое хобби.

Я смотрю на нее через плечо и тут же