Простые слова - Алиса Гордеева

Во рту мгновенно пересыхает, а телефон выпадает из рук: верить, что всё это – ложь, становится сложнее с каждой минутой.

– Себя, разумеется! – лезвием по сердцу без анестезии проходит Булатов.

До алых отметин сжимаю кулаки, не понимая, кого в эту секунду готов задушить первым: сына губернатора или Свиридову. Дура! Какая же Марьяна дура, если хоть капля правды есть в словах этой гниды.

– Думаете, чего она психовала сегодня? – не замолкает урод. – Поняла, крошка, что продула, а должок отдавать боится: первый раз всё же. Вот и на игру не пришла. Ну ничего, расплатится – никуда не денется.

Как болванчик, повторяю про себя, что всё ложь! Резко встаю и снова сажусь, жадно дёргаю на башке волосы и рывками хватаюсь за развязанные шнурки. В этой пропахшей потом и человеческой подлостью раздевалке я отчаянно задыхаюсь, но всё так же остаюсь для всех невидимкой. Паскудный хохот Булатовских прихвостней и их лживые овации заглушают мой стон: в эту минуту в центре внимания другой герой – не я.

– Развёл нашу неприступную блондиночку на раз-два! Ай-да, Булатов!

– Вот это я понимаю – мужик!

– Круто!

– Гонишь ты всё, Тоха! – сквозь одобряющие возгласы проникает тихий голос Митьки. Не знаю, что сегодня нашло на Симонова, но его дружба с Булатовым точно дала трещину.

– Я за свои слова отвечаю! – зло огрызается смазливый подонок, а в раздевалке тем временем моментально воцаряется настороженная тишина.

– Отвечаешь? Тогда докажи!

– Брейк, пацаны! – вступается Осин. – Игра с минуты на минуту начнётся. Симонов, тебе больше всех надо? Мало тебя Тоха разукрасил? Добавку просишь?

– Давай, Тош, – не унимается Митька. – При всех расскажи в подробностях, как ты меня разукрашивал! Слабо?

– Доказательства тебе нужны? – сипит загнанный в угол Булатов. – Будут! После игры у Владика на даче. Осин, комнату мне отдельную организуй! А ты Митька диктофон наготове держи, будешь стоны Свиридовой записывать. Она у меня девочка громкая, тебе понравится!

– Ты же сказал, что Марьяна не придёт? – взволнованно пищит Осин.

– А я поманю пальчиком, и прибежит! Свиридова от меня без ума!

– Ну смотри, Тоха! – голосит Симонов. – Никто тебя за язык не тянул! Не придёт вечером Марьянка – быть тебе до выпуска брехлом, понял?

– Э, девочки! Какого чёрта мы в раздевалке прячемся, когда команда противника уже на поле? – суровый бас физрука сотрясает стены.– Считаю до трёх, пацаны! Кто не выйдет, останется на второй год с парашей по физкультуре! Раз! Два!

«Три» произносить разгневанному тренеру не приходится: отложив разборки в дальний угол, в момент притихшие атлеты ровным строем выбегают из раздевалки. Только я судорожно шнурую прокля́тые кроссовки в своем углу.

– Ветров, пошевеливайся! – командует школьный надзиратель в тот самый момент, когда последним из раздевалки выходит Булатов. На долю секунды Тоха замирает в дверях, громко ухмыляется и обернувшись презрительно смотрит мне прямо в глаза.

– Лузер, – произносит он одними губами и, не переставая лыбиться, идёт в зал.

– Ветров, очнись! Чего завис? – вопит физрук.

– Я и правда лузер, – зашнуровав наконец кроссовки, признаю своё поражение.

Игра проходит на автопилоте: пробежки, штрафные броски, разрывающий ушные перепонки свисток судьи – всё как в тумане. Несколько раз меня выпускают на поле и столько же удаляют на скамейку запасных. Я не могу думать о баскетболе – только о Нане, только о её предательстве…

– Это не бокс, парень! Полегче! – пытается достучаться до меня тренер, но проще научить ёжика разговаривать, чем умерить мой пыл. Я глух. Зол. На пределе. Моя цель – не кольцо, а наглая рожа Булатова.

Его масляная ухмылка победителя будит во мне зверя, а ехидные гнусности, ненароком долетающие до моих ушей, – лишают рассудка.

«Она меня любит».

«Съел, беспризорник?»

«Думаешь, не придёт?»

«Забегай после игры к Осину, послушай, как нам хорошо вместе».

Подонок, он знает, куда бить, чтобы вывести меня из равновесия и нагло этим пользуется.

– Хватит! – надсаживает глотку тренер, окончательно удаляя меня из зала. Оно и к лучшему!

Порываюсь уйти, чтобы со всех ног рвануть домой. Единственное, что хочу, – это вытрясти из Наны правду и понять, кто лжёт. Но на выходе из спортзала натыкаюсь на Смирнову, с опозданием забежавшую поболеть за наших.

Робкая улыбка, несмелый взмах рукой. Она хорошая девчонка, и было бы правильнее, мне влюбиться в неё, но разве сердцу можно приказать? А даже если и дать команду, то неужели оно послушает?

– Привет! – подхожу первым и лихорадочно оглядываюсь, выискивая поблизости Марьяну. – Ты одна?

– Да, – неуверенно бормочет Злата и как по команде заливается краской. Смущённо отводит взгляд и искренне улыбается.

Милая, скромная, честная – какого дьявола моя душа пропитана не ей?

– Ты кого-то ищешь, Сава? – всего на мгновение мы встречаемся взглядом. Её чистый, влюблённый, умоляющий задержаться, и мой – равнодушный и дотла выжженный болью.

– Не имеет значения, забудь! – хочу протиснуться мимо и уйти: нам не о чем разговаривать, но неведомая сила меня тормозит. – Злата, если я попрошу тебя ответить честно на один вопрос, сможешь?

Смирнова поспешно кивает.

– Уверена? – и снова её безмолвное согласие. – Даже если не захочешь отвечать?

– Спрашивай, Сава! – глупышка смотрит мне в рот, не понимая, на что подписывается. – Я клянусь, что не совру.

– Это правда, что Свиридова пообещала вывести меня на чистую воду? – спрашиваю в лоб, не сводя пристального взгляда со Златы: я пойму, если решить обмануть!

– Кто? Марьяна? – Смирнова меняется в лице.

– Да!

– Сава, ты… я… там такое дело, – перепуганно мямлит, не желая сдавать подругу. Мне бы обрадоваться за Нану, но сейчас я готов свернуть в бараний рог любого!

– Свиридова на меня спорила или нет? – отчаянно хватаю девчонку за плечи и начинаю трясти. – Отвечай! Ты обещала!

– Да, – вырывается из девичьей груди вместе с отчаянным всхлипом. – Только ты не подумай ничего плохого. Марьяна не со зла. Это простое любопытство!

Но я не слушаю. Слова Смирновой бьют в десятку. Лишают меня способности думать и принимать адекватные решения.

Не знаю, как нахожу дорогу до раздевалки: в голове шум, перед глазами – пелена из боли и отчаяния. Не в силах сдержать рвущийся на волю гнев, начинаю крушить все вокруг: я бью кулаками по шкафчикам, всё, что только можно поднять, швыряю в стены; пинаю скамейки и отчаянно вою, отказываясь верить, что так сильно ошибался в Марьяне.