Перстень Дарины - Александра Девиль

— И старик Лукъян позвал тебя замуж? А ты согласилась, чтобы иметь защиту и уехать с ним из глуши в княжий град?

— Нет, не потому. Лукъян Всеславич сделал мне много добра. Я уважаю, почитаю своего мужа.

— Но ты ведь не можешь любить этого старого вдовца.

— Отчего же не могу? Он не такой уж старый.

— Ох, не верю я твоим смиренным речам и опущенным глазкам.

Гурий смотрел на нее пристально, с насмешливой улыбкой, и под его взглядом Дарина почему-то начинала чувствовать себя раздетой. Она невольно оглянулась на Евдокию — не заметила ли та, как молодой купец заигрывает с женой ее отца. Но Евдокия как раз была занята разговором и не смотрела в их сторону.

Очередность танцевальных движений снова приблизила Гурия и Дарину вплотную друг к другу, и купец, обняв ее за талию, быстро прошептал:

— Нравишься ты мне, Дарина. А я тебе нравлюсь?

Она отодвинулась в сторону, зардевшись от смущения и удовольствия. Разум подсказывал ей, что надо думать только о муже и ни о ком другом, а невольное женское кокетство, разбуженное опьянением, подавляло рассудочную осторожность.

Дарине хотелось, чтобы танец длился как можно дольше, отвлекая от мрачных мыслей. Но внезапно музыка смолкла и танцующие остановились, повернувшись к двери. Дарина тоже взглянула в ту сторону, куда все смотрели, — и в тот же миг хмельное оживление покинуло ее.

В зал, шатаясь, вошли трое мужчин — грязных, окровавленных и обессиленных. Дарина, замирая от ужасного предчувствия, узнала воеводу Прокопия и двух его ратников. Сделав несколько шагов, Прокопий прислонился к стене и сполз по ней на пол. В наступившей гробовой тишине тревожным набатом прозвучал его сдавленный голос:

— Беда!.. Передайте князю, что Бурундай идет не с миром, а с войной. Хочет застать врасплох…

На другом конце зала, словно откликаясь на лихую весть, раздался громкий и суровый голос:

— Коварный враг обманул нас, притворившись союзником. Только что татарин прислал нам своих послов с требованием, чтобы мы покорились. Теперь он держит в руках наши города, а мы не успели подготовиться к битве.

Дарина сразу же поняла, что это говорит сам князь. Даниил и его брат Василько стояли рядом, плечо к плечу — оба высокие, статные, с благородными лицами, седыми волосами и бородами.

Слова князя, как и появление Прокопия, означали одно: к княжеству подступила беда и война.

Женский плач и горестные причитания огласили зал, еще недавно полный музыки и веселья. Дарина и Евдокия одновременно кинулись к раненому Прокопию, стали спрашивать его:

— Что с Лукьяном Всеславичем? Где он?

Воевода в изнеможении качнул головой и чуть слышно пробормотал:

— Там, во дворе… на повозке.

Дарина и Евдокия посмотрели друг на друга расширенными от страха глазами. Но оставалась еще слабая надежда на то, что Лукьян Всеславич просто ранен, и обе женщины, жена и дочь, шепча молитвы, поспешили во двор.

В повозке под рядном лежали окровавленные, изрубленные тела Лукьяна Всеславича и двух ратников. Отвернувшись от страшной картины, Дарина почувствовала, как у нее внутри все холодеет, как душа катится в пустоту, словно снежный ком. Вокруг толпились, бегали и шумели люди, раздавался лязг оружия, женские крики и стоны. Евдокия громко рыдала над отцом. А Дарина, каменея в своем отчаянии, только беззвучно повторяла: «Проклята, я проклята…» и не вытирала слез, катившихся по щекам. В толпе испуганных и занятых своими бедами людей она чувствовала себя чужой и одинокой; никому до нее не было дела.

И вдруг чьи-то крепкие руки обняли ее за плечи. Вздрогнув, она повернула голову и встретилась взглядом с Гурием Яруновичем.

— Не плачь, боярыня, — сказал он ласково. — Пойдем со мной, здесь тебя никто не утешит, кроме меня. Я отведу тебя в дом.

И тут внезапно Дарина с ужасом в глазах отшатнулась от купца и закричала:

— Нет, нет!.. Не прикасайся ко мне! Я проклята, проклята!.. Я приношу погибель мужчинам! Я должна быть одна!

Услышав такое, Гурий сам отшатнулся от Дарины и, невольно перекрестившись, пробормотал:

— Да она полоумная!..

Он исчез в толпе, но Дарина этого даже не заметила. Ею уже овладела другая мысль. Забыв о собственной обреченности, она думала теперь лишь о своем ребенке, оставшемся в селе, которое, может быть, уже занято ордынскими воинами. «Святослав, маленький мой!» — прошептала Дарина и кинулась бежать, не разбирая дороги, продираясь сквозь людской поток.

В конце улицы, где было уже не так многолюдно, мелькнуло черное монашеское платье Мартына. И Дарина устремилась к нему, как обессилевший пловец к спасительному бревнышку плота.