Правда, всегда - Нора Томас

и ребенок на подходе. Я прошел все шаги, живу по книге и двигаюсь вперед, день за днем. Периодически мысль о выпивке все же приходит, но в такие моменты я стараюсь думать не о том, чего мне хочется, а о том, что я могу потерять, если поддамся. Свою семью. Все хорошее, что есть в моей жизни. Если вы сегодня здесь и думаете, что никогда в жизни не дотянете до того, где стою я, с таким сроком за плечами, просто вспомните: в мой первый день я даже представить не мог, что однажды у меня будет две тысячи восемь. Черт, в первый день я и до второго-то не думал дожить. Никто не приходит сюда впервые и сразу не становится чемпионом.

Он предлагает высказаться всем, кто хочет. Пока мы слушаем женщину по имени Джемма, которая рассказывает, как тяжело ей далась эта неделя и как она справилась с желанием выпить в годовщину смерти ребенка, Ки протягивает руку и сжимает мне шею сзади. Осторожно. Это его способ показать, что он рядом, что он поддерживает.

Мы слушаем еще несколько человек. У них трезвости куда меньше, чем у Дэвиса, но они тоже делятся своими историями. Кто-то, наверное, решил бы, что это демотивирует, но на самом деле, нет, совсем наоборот. Тридцать дней звучат куда реальнее, чем сотни или тысячи. Я знаю, что смогу дойти и до туда, но я всегда был тем, кто разбивает путь на маленькие шаги, чтобы в итоге дойти до чего-то большого.

Когда все высказались, Дэвис выдерживает добрую минуту тишины, прежде чем завершить встречу молитвой о душевном покое. Он оглядывает комнату.

— И, как всегда, помните: кого вы здесь увидели, что вы здесь услышали, и пусть за порог этого места не выходит.

— Так и есть! — отзываются сразу несколько человек.

Все встают и начинают собирать свои вещи. Все, кроме меня. Мои руки все еще сцеплены перед собой, предплечья опираются на бедра, голова опущена, взгляд прикован к полу. Я просто не могу заставить себя встать с этого чертовски тесного стула.

И все, что звучит у меня в голове — снова и снова, как заклинание, — это слова Дэвиса: «Никто не приходит сюда впервые и сразу не становится чемпионом».

Черт, как же больно эти слова ударили прямо в солнечное сплетение. Он ведь не мог знать, насколько глубоко они врежутся мне в грудь. Я чувствую, как жжет в глазах, еще до того, как первые слезы падают и разбиваются о беспощадный бетонный пол. Я сейчас даже близко не «на десятке», если уж по правде. Голова стала яснее, с тех пор как я бросил пить, но это только дало место чувству вины и тяжести от всех моих поступков, и теперь они почти расплющили меня.

Я чувствую, как чья-то рука сжимает мое плечо в молчаливой солидарности. Спустя секунду вторая рука ложится на другое плечо. Я знаю, что одна из них — Кирана. Он бы никогда не позволил никому тронуть меня. Тем более, прямо сейчас.

Только когда Ки опускается передо мной на одно колено и притягивает меня в объятия, до меня наконец доходит: за этой слабостью наблюдают еще двое мужчин. Я даю себе тридцать секунд, чтобы собраться, потом отстраняюсь от Кирана и яростно вытираю слезы.

— Я в порядке.

Киран встает, и через секунду я тоже поднимаюсь, сбрасывая с плеч чужие руки. Поворачиваюсь, и вижу, как Дэвис и его спонсор Рид смотрят на меня так, будто перед ними дикое животное, загнанное в клетку.

— Прости. Просто навалилось всего сразу. Я в порядке. Просто... пытаюсь справиться с этой трезвостью, пока у моей девушки ищут нового донора почки. Это пиздец как много.

— Как давно ты, ну, «пытаешься справиться с этой трезвостью»? — осторожно спрашивает Дэвис.

— Сегодня пятнадцать дней, как я не пью, — я поднимаю подбородок. Да пошли они, если вздумают стыдить меня за это.

— Чувак, это охуенно! — восклицает Рид и вскидывает кулак в воздух.

— Правда? А по мне. Как-то не очень. Прошло даже не три недели, а я уже с ума схожу по виски. Я стараюсь держать себя в руках, но мне надо быть рядом с ней, при этом не быть с ней, и все, чего я хочу, это просто приехать к ней сегодня вечером.

— Ты трезвеешь ради нее или ради себя? — спрашивает Рид, и я беру паузу, чтобы обдумать его вопрос. Я думаю, по-настоящему, думаю.

— Ради себя. Я заслуживаю жить трезво. Не пойми неправильно, она тоже заслуживает трезвого парня, который сможет быть ее опорой во всем этом, и я собираюсь быть им. Но это решение я принял не ради нее. Только ради себя.

— Ты же знаешь, что в первый год трезвости не рекомендуется быть в отношениях, — Дэвис поднимает на меня бровь.

— Я никуда не уйду. Мне плевать, что придется делать. Она не пьет. Она, блять, умирает, ради всего святого. Ты ебанутый, если думаешь, что я не останусь рядом с ней.

Он вскидывает руки в жесте капитуляции, а Киран встает чуть впереди, заслоняя меня.

— Я не говорю, что ты должен ее бросить. Просто хочу, чтобы ты понимал: все будет в разы сложнее из-за того, через что она проходит.

— Пусть будет хоть в сто раз сложнее, но Лелони я не оставлю.

— Ладно-ладно, понял. Какие у тебя планы на завтра?

Резкая смена темы сбивает меня с толку.

— Что?

— Ты слышал меня.

Я делаю паузу, пытаясь быстро прикинуть. Мне придется поработать, и я должен постараться держать Ли в поле зрения. Завтра у нее диализ, и я знаю, что эти дни для нее особенно тяжелые. Я ни разу не мог быть рядом, когда она проходила через это, и меня до сих пор разрывает оттого, что я в том же городе, но все равно не могу ей помочь.

— У моей девушки завтра диализ. Я собираюсь названивать ей и всей ее семье, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Ну и где-то между этим еще поработаю, — отвечаю я и провожу руками по лицу, потом зарываюсь пальцами в волосы, сцепляя руки на макушке.

— То есть, если я скажу позвонить мне часов в одиннадцать, а Риду, где-то в три, ты это сделаешь?

— Ну... думаю, да. А зачем? — я скептически смотрю на него. Вся эта беседа вызывает у меня подозрение.

— Потому что ты собираешься следить за здоровьем своей девушки, а мы будем следить за твоим. Вот список телефонов нашей