Змеиный мох - Анна Жилло

Когда столы составили вдоль стен в линию, в буфете оказалось намного просторнее. Свободную середину, надо думать, выделили для танцев. Вместо стульев притащили откуда-то деревянные лавки без спинок, чтобы усадить народ поплотнее. Угощение, на беглый взгляд, было скромным: салаты, нарезки, овощи, но батареи бутылок впечатляли. Оставалось только порадоваться, что за рулем, и понадеяться, что удастся сбежать до того, как начнется стадия выноса тел. Хорошо бы не одному…

Вручив Кире розы, я огляделся по сторонам. Собрались еще не все, но уже потихоньку рассаживались. Мне повезло: Надя как раз пробиралась за стол вслед за Светланой.

- Можно с вами рядом, Надежда Васильевна?

Она резко повернула голову, и ее глаза поймали отблеск света над буфетной стойкой. Как зеленый сигнал светофора. Разрешающий.

С другой стороны моим соседом оказался Слава. Все бы ничего, вот только напротив уселась Алиса, и тут же что-то коснулось под столом моей ноги. Разумеется, случайно, кто бы сомневался.

Лисицын, как обычно, появился последним. Ну как же не привлечь внимание к своей персоне? Дернул недовольно щекой, увидев меня рядом с Надей, и устроился с краю. Боковым зрением я наблюдал за ней, но она даже не посмотрела в его сторону. Сидела и разговаривала со Светланой.

Открыть «банкет» по рангу пришлось мне. Мастером тостов я никогда не был, бокал минералки красноречию тоже не слишком способствовал, так что обошелся стандартным «поздравляю-желаю». Ну а дальше понеслось… Коллеги так рьяно набросились на закуски и выпивку, что я только диву давался. Такими темпами часам к восьми можно было уже ожидать падежа под стол. Или на то и расчет? Все-таки завтра рабочий день.

Тосты шли один за другим, как будто каждому это вменялось в обязанность и боялись не успеть. Тихую – пока еще – музыку из колонок перебивала болтовня по группкам, на которые неизменно разбивается любой большой стол. Мы сначала разговаривали со Славой, но скоро в беседу влезли Алиса и две ее соседки – дамы из Надиного серпентария. Начали расспрашивать, где и как служил. Я рассказывал, но не им. Наде, которая – я не сомневался – прислушивалась, хотя и молчала.

- Ужас какой! – ахала Алиса. – Вот так в лесу, год за годом. Ваша жена просто героиня. Я бы не смогла.

Закрыла б ты рот, дура плюшевая!

Надина рука рядом дрогнула, напряглась. Я чувствовал ее близость – словно содранной кожей, обнаженными нервами. В такой тесноте сложно было не касаться друг друга. Локтями. Ногами. И тут уже я делал вид, что случайно.

«Извини…те»…

- Разве ж это ужас, девочки? Мой отец срочную служил в Киргизии на высокогорке. Десять человек застава. Девять месяцев снег. Весна – три дня, когда маки расцветают. И снова все голое. Днем пекло, ночью холод. Пролетел вертолет, сбросил тюк с консервами. Промахнулся – попал в пропасть. Сидите, сосите лапу. Собак кормить надо. Списали лошадь, забили. Собакам мясо, бойцам бульон из мослов. Так что я, считай, на курортах служил.

Развязало язык, и вина не надо было, опьяняло то, что Надя рядом. Поворачивалась ко мне, чтобы чокнуться бокалами, встречались взглядом. И чем дальше, тем дольше задерживались эти взгляды, тем труднее было их отвести. И тут же я ловил злобный косяк с дальнего конца стола.

Умойся, Андрюша!

Кира посмотрела многозначительно на Светлану, та куда-то исчезла и вскоре вернулась с гитарой.

- Надечка Васильна, - попросила Кира, - спой, светик, не стыдись. Порадуй старушку.

Надя свирепо покосилась на Светлану, мельком взглянула на меня. По спине побежали мурашки, когда я вспомнил, как она пела в Змеином мху. И взгляд этот узнал: одновременно растерянный и нахальный, слегка не в фокусе. Выпила она уже достаточно.

Музыку выключили, Надя вышла на середину, села на поставленный кем-то табурет. Подстроила гитару, посмотрела куда-то в параллельную вселенную. Начала петь, и я понял, что лечу в пропасть.

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было, чья победа,

Кто побежден, кто побежден?

Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

В том, для чего не знаю слова.

Была ль любовь?

Кто был охотник, кто добыча,

Все дьявольски наоборот.

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот, сибирский кот.

В том поединке своеволий

Кто в чьей руке был только мяч?

Чье сердце, ваше ли, мое ли,

Чье сердце, ваше ли, мое ли,

Летело вскачь?

И все-таки, что ж это было,

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю, победила ль,

Так и не знаю, победила ль,

Побеждена ль?..[1]

Каждое слово резало, как ножом. Потому что было о нас. О ней и обо мне. Или… не о нас?

Лисицын покраснел, опустил голову, ноздри подрагивали. По каменно напряженному лицу Славы и сузившимся глазам я понял: и его пробило тем, что, вроде бы, давно осталось в прошлом. Алиса – она смотрела на Надю ненавидящим взглядом, стиснув губы в тонкую линию. Все замерли, почти не дыша, боясь пошевелиться. Ее голос, глубокий, мягкий, похожий на черный бархат, отзывался во мне эхом.