Наивны наши тайны - Елена Колина

* * *

Таня приехала из города Горького, где на дипломном спектакле театрального училища ее заметил известный питерский режиссер, Мастер. Мастер сказал «трогательная девочка», и это был ее звездный час.

Мастер взял Таню в Ленинград, на последний курс — доучиваться, и это поначалу показалось ей еще одним звездным часом.

Дома у Тани всегда была своя крыша над головой, хоть и комнатка в коммуналке с мамой, но своя, а тут свою крышу нужно было искать, снимать, платить... В общаге все было противное и чужое, в незнакомом городе тоже все было чужое, и Таня сама себе стала казаться неродной.

До встречи с Ракитиными она постоянно болела, и все какими-то неожиданными болезнями: то у нее мононуклеоз, болезнь студентов, а то вдруг дизентерия, болезнь грязных рук, хотя она всегда мыла руки после туалета (если Таня вообще ходила в туалет, будучи совершенно неземным созданием). Это чужой город напал на нее болезнями! Но только она прибилась к Кире, как болеть перестала, как будто наконец получила право здесь, в Питере, находиться.

— Таня очень способная девочка, — говорила Кира.

Таня, и правда, была способная девочка. Утонченная натура, расшатанные нервы, глаза такие, словно откуда-то она уже знала, как любят, страдают, хотя у нее еще и личного опыта не было.

Но что-то не случилось, хотя и талант был, и обязательный дамский театральный набор (утонченная натура, нервы и др.).

— Таня по своей психофизике героиня, — любила повторять Кира.

* * *

В театре у Тани все не складывалось. Почему у одной складывается, а у другой нет? Неужели все дело только в везении?..

Таня попала в хороший театр, хороший, но особенный. Там все были будто не актеры и актрисы, а одна сбитая артель, «братцы». Для героини в артели места не предусматривалось. Но Таня была героиня и вела себя как героиня в образе, но в данных предлагаемых обстоятельствах образ «не катил».

Она разрыдалась на первой же репетиции. Обиделась, ушла, закрылась в туалете. Никто не приходил за ней, и Таня посидела-посидела и сама вернулась в зал.

— У тебя что, расстройство желудка? — спросили ее.

На следующий день опять беда — радио в гримерке мешает настроиться перед репетицией.

— Мой организм как скрипка, я должна себя настроить, — объяснила Таня и выдернула штепсель.

— Скрипка, откуда это у тебя повадки примадонны? — поинтересовались «братцы»-актрисы.

Таня разрыдалась, обиделась, ушла.

— Крыша у тебя некрепкая, — сказали ей вслед «братцы»-актрисы.

Надо же, крыша некрепкая... а Кира говорила: «Чтобы три часа на сцене карячиться, надо быть здоровой, как скотина». Интересно, у скотины крепкая крыша?..

Актеры во время спектаклей прикалывались — кто неожиданную бороду наклеит, кто нос, и все смеялись, а Таня никогда.

— Я актриса, — говорила она.

— А мы так себе, бухгалтера, нам просто дали поиграть!

«Братцы» смеялись и говорили: «У этой таланта на грош, а актерства на рубль».

* * *

— Женских ролей в репертуаре в три раза меньше, чем актрис, роли можно ждать годами. Привыкай, присматривайся, думай, — говорила Кира.

Таня болталась в массовке, и никакой, даже самой завалящей ролишки, ей не светило, но учиться и думать не хотелось, а хотелось играть.

Таня уже почти не появлялась в общежитии. Утром три часа шла репетиция, после которой можно было прикорнуть тут же, в театре, на диванчике. Она же никому не мешала! А потом, вечером, болтовня в курилке, грим, костюм, после спектакля режиссер оставляет на замечания. А ночевать приезжала домой, то есть к Кире.

— Наконец-то мне повезло — Беляева заболела! У меня срочный ввод на роль Агаты (пьеса была из иностранной жизни), на два спектакля всего, но все же... Кира, ты со мной поработаешь? — сказала однажды вечером Таня. Они с Кирой уже на «ты» перешли. — И вы, Б. А., ну пожалуйста...

Всю ночь репетировали. Кира ее хвалила.

Ввод на одну из главных ролей — дело для любого актера трудное, но у нее, кажется, получилось. Из театра, с репетиции, Таня пришла тихая от невыносимого счастья: режиссер ее похвалил, погладил по голове. А в перерыве он ел бутерброды и предложил ей, и это было счастье. Бутерброд был с докторской колбасой.

Режиссер позвонил вечером, беседовал с Б. А., затем с Таней. Таня после этого телефонного разговора поцеловала трубку.

На туалетной бумаге написала: «Я — исполнительница роли Агаты. Кто же исполнительница роли Агаты? Актриса Беляева? Нет! Я! Я.Я.Я».

На следующей репетиции убрали финальный монолог Агаты, а Таня больше всего рассчитывала именно на него.

— Переигрываешь, — сказал Тане режиссер, — орешь и рыдаешь для пэтэушников в последнем ряду.

Но ведь он только вчера говорил ей хорошие слова и именно об этой сцене! И вот прямо перед спектаклем убирает ее лучший текст, да еще грубит при всей труппе.

— Я неудачница, — прошептала Таня перед спектаклем себе под нос, с тем и вышла на сцену.

После первого спектакля Таня кому-то пожаловалась на партнеров: мол, ее подставляют — специально уходят в глубину сцены, понижают голос.

Пожаловалась кому-то одному, но вскоре ее слова стали известны всем, и вот — всего два спектакля, а отношения испорчены.

С вводом на пару спектаклей Таня справилась, и после того как роль Агаты вернулась обратно к ее законной владелице Беляевой, Таню наконец отметили — дали ей постоянную роль.

Постоянной Таниной ролью был Крошка Ру.

— Не капризничай, — говорила Кира, но Таня с ней не соглашалась: ну разве это не издевательство над ней, актрисой с психофизикой героини?

Таня играла Крошку Ру, а что ей было делать?.. По сцене бродил Крошка Ру с печоринским выражением лица и пластикой уставшего надломленного существа. Сцена визуально вытягивает фигуру, и крошка Ру был явным переростком, — Таня была тоненькой, но высокой.

В дни школьных каникул Таня моталась по области, играла по три спектакля в день, и однажды пришла ночевать к Кире в костюме Крошки Ру, даже хвост не сняла.

— Не могу, — сказала Таня, — больше не могу и не хочу...

Кира, всегда такая жесткая, почему-то Таню жалела. Ну а раз уж в этом театре не получилось, то она решила переустроить Танину судьбу.

С Кириной подачи Б. А. организовал показы в другом театре. Таня репетировала с Б. А., с Кирой, с актером своего театра и ждала. Показы бесконечно переносили, а в день показа у Тани с утра была такая тошнота, что она даже перестала волноваться о роли, а боялась только, как бы тошнота не перешла в рвоту.

В каком-то случайном, похожем на подсобку помещении сидели главный режиссер и ведущие артисты и переговаривались: