Пепел. Гори оно все... - Весела Костадинова

Её голос задрожал на имени Эльвиры, и она замолчала, словно одно это слово выжгло остатки сил. Эльвира — яркая, уверенная, с её острым взглядом и улыбкой, которая могла очаровать или ранить. Альбина вспомнила, как Эля всегда знала, чего хочет, как умела брать своё, не оглядываясь на тех, кто остаётся позади. И теперь она забрала Артура. А может, и не только его.

Тишина вернулась, томительная, тягучая, как смола. Она растянулась на долгие минуты, может, на полчаса, пока солнечные лучи не сдвинулись, оставив их в тени. Ни он, ни она не двигались. Не было сил.

- Тетя Аня знает?

- Не знаю…. она звонила, но я… она предупреждала, Дим. Мама единственная предупреждала….

- Позвони ей…. Может… она старше нас…. Она…. Может….

- Что она может, Дим? Что теперь вообще можно сделать? Если там любовь…..

И всё же Альбина, собрав остатки сил, взяла телефон с потрескавшегося кухонного стола. Экран моргал уведомлениями, и она увидела: три пропущенных звонка от мамы, вчера, ближе к вечеру. Потом звонки прекратились — мама, как всегда, знала её слишком хорошо. Знала, что в такие моменты лучше не лезть в душу, не трогать раны, пока они не перестанут кровоточить. Но сейчас Альбине вдруг отчаянно захотелось услышать её голос — тот самый, родной, что успокаивал её в детстве, когда мир казался слишком большим и страшным.

Мама… Она всегда любила Эльвиру больше — яркую, дерзкую, ту, что умела заполнять собой любую комнату. Но она была мамой. Мамой, которая дула на разбитые коленки Али, когда та падала с велосипеда. Мамой, которая обнимала её, когда зимний ветер пробирал до костей. Мамой, которая ночи напролёт сидела у её кровати, когда жар превращал мир в лихорадочный кошмар, и шептала: «Всё будет хорошо, моя девочка». Альбина набрала номер, и в этот момент поняла: ей нужно мамино тепло, мамины слова, мамина любовь. Пусть хоть мама не отвернётся.

Анна сняла трубку после первого гудка, будто ждала.

— Аля… — Её голос был мягким, но с ноткой усталости, как будто она уже пережила эту бурю вместе с дочерью.

— Мам… — Голос Альбины дрогнул, и слёзы, которые так долго жгли глаза, наконец хлынули по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже.

— Я знаю, дочка. Уже знаю, — сказала Анна, и в её тоне было столько тепла, сколько Альбина не слышала давно.

— Она рассказала, да? — Альбина сглотнула ком в горле, чувствуя, как имя Эльвиры застревает на языке, словно яд.

Тишина в трубке повисла, тяжёлая, как свинец. Затем — глубокий, почти болезненный вздох.

— Мам, мне так… больно… — Альбина подняла глаза к потолку. Слёзы текли неудержимо, и она не пыталась их остановить. — Так больно, что я не могу дышать…

— Это пройдёт, Аль, — вздохнула Анна, и её голос стал чуть твёрже. — Вы с Артуром… вы ведь недолго встречались. Это не конец света.

Альбине показалось, что её ударили — не по щеке, а прямо в сердце, острым, холодным лезвием. Она замерла, всё ещё сжимая телефон, не веря своим ушам.

— Мам… — Голос сорвался, став тонким, почти детским.

— Послушай, Аль, — зачастила Анна, будто стараясь заполнить тишину. — Я понимаю твою боль, твою злость, даже зависть, но послушай: то, что произошло, было ожидаемым. Ты же видела, как они смотрят друг на друга.

— Ожидаемым кем, мам? Тобой? — Альбина вскочила на ноги, игнорируя боль, что прострелила колени. Её голос сорвался на крик, резкий, полный ярости и отчаяния. — Ты знала? Знала, чёрт возьми, и молчала?

— Не смей на меня орать! — отчеканила Анна, и её тон стал ледяным, как в те моменты, когда она ставила точку в спорах. — Я видела это с самого начала, Альбина. Они — как две половинки одного целого. Я предупреждала тебя, чтобы ты не строила иллюзий, но ты предпочла закрыть глаза!

— Мама! — Альбина задохнулась, её голос пресекся, как будто воздух закончился. — Неужели ты… О господи… Ты на её стороне?

— Эля любит Артура, Артур любит её, — устало, почти равнодушно произнесла Анна. — Лучшее, что ты можешь сделать, — принять это и жить дальше.

— Ненавижу… — вырвалось у Альбины, хрипло, яростно. Она не знала, кому это адресовано — Эльвире, Артуру, маме или самой себе. Слёзы жгли щёки, а огонь, что тлел в груди, вспыхнул с новой силой, готовый испепелить всё.

— Прекрати истерику, — рявкнула Анна. — Что от неё толку? Эльвира — твоя сестра, Альбина. Радуйся, что она нашла своё счастье. Сейчас ты злишься, но со временем поймёшь, что всё к лучшему.

Дима, сидевший рядом, больше не мог молчать. Его глаза, тусклые минуту назад, теперь горели, как два яростных фонаря, полные гнева и боли. Он вырвал телефон из дрожащих рук Альбины, его пальцы побелели от силы, с которой он сжал трубку.

— Тётя Аня, это подло! — прорычал он, и его голос дрожал от ярости. — Эльвира поступила как последняя сука, и вы это знаете!

— Тем, что бросила тебя, Дима? — Голос Анны стал резким, почти ядовитым. — Ты правда думал, что она останется с тобой навсегда? Ты хороший парень, но ты не тот, кто ей нужен. Прими это и не лезь в их жизнь.

Дима швырнул телефон на стол, и тот с глухим стуком ударился о деревянную поверхность. Впервые в жизни Альбина видела его таким: его трясло от бешенства, от ненависти, от боли, которую он больше не мог держать в себе. Его кулаки сжались, а дыхание стало тяжёлым, рваным, как у зверя, загнанного в угол. Альбина смотрела на него, и её собственная ярость, смешанная с отчаянием, отражалась в его глазах.

А потом Альбина закричала. Её крик разорвал тишину, как вой раненой волчицы, у которой отняли всё, что она любила. Он был диким, надрывным, полным боли, что копилась годами, вырываясь теперь в бессвязных, хриплых фразах. Её тело била дрожь, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью на коже, но она не могла остановиться. Она вскочила на ноги, шатаясь, словно пьяная, и её голос, сорванный, полный ярости и отчаяния, заполнил маленькую кухню, отражаясь от облупившихся стен.

— Никто! — кричала она, глядя на Диму, но видя перед собой лица матери, сестры, всех, кто отворачивался от неё. — Никто,