Звезды сделаны из нас - Тори Ру

— Но я ведь сказал только, что не верю в гороскопы.

— Типа в любовь ты веришь?

— В любовь верю, — отвечает он запросто, не задумываясь. — А ты?

Мне окончательно нехорошо. Такое чувство, словно Глеб меня припёр к стенке и требует сдаться.

— Извини, я скоро вернусь, — торопливо отключаюсь и пытаюсь взять себя в руки.

Это всего лишь интернет, а в интернете всё не по-настоящему. По-настоящему — это Артём, а задыхаться от волнения, глядя в экран — глупее не придумаешь. Но мне почему-то представляются эти дурацкие рыбы, связанные лентой и то, как они вместе плывут по океану, а потом поднимаются на небо и превращаются в звёзды. Чёрт, терпеть не могу всю эту сказочную романтику, но всё равно шмыгаю носом и как дура утираю слёзы.

Глава 21. Глеб

На первый урок я опаздываю нарочно. Физичка снисходительно разрешает мне войти (она всегда всех пускает) и по классу проносится вздох удивления. Иду, не торопясь, в самый конец на своё обычное место. Длится это от силы секунд двадцать, но этого вполне достаточно, чтобы они меня рассмотрели. Моя парта свободна.

С грохотом бросаю на неё рюкзак и шумно сажусь.

— Это что за представление, Филатов? — физичка тоже оценила моё дефиле. — Мало того, что сам опоздал, ещё и других отвлекаешь! На следующем уроке контрольная, ты её что за всех решать будешь?

Ответа ей не требуется, и она, возвратившись к своему объяснению, продолжает строчить на доске формулы. Я же медленно расстёгиваю рюкзак и с вызовом отвечаю на обращённые в мою сторону взгляды. Ну, а чего они, собственно, хотели? Каждое действие рождает противодействие. Третий закон Ньютона. Надо учить!

Гальский тихо соскальзывает со своего стула и на полусогнутых перебирается ко мне. Подсаживается рядом и придирчиво оглядывает. Его маленькие цепкие глазки останавливаются на каждой детали моего нового прикида.

— Ты чего это так вырядился? — с подозрением шепчет он.

— Как так? — изображаю удивление.

— Да вот, не пойму. То ли ты на рок-концерт собрался, то ли на Чёрную мессу.

— Чёрная месса, к твоему сведению, сатанинский обряд, а на мне крест. Не заметил?

Гальский тянет руку к кресту, но я резко откидываю её от себя.

— Тогда что это значит? — продолжает недоумевать он.

— Это значит второе пришествие, — говорю я негромко, но отчётливо, чтобы было слышно всем. — Знаешь о таком?

Гальский растеряно пожимает плечами.

— Ничего. Скоро узнаешь.

Как и любой шкурник он отлично оценивает расстановку сил.

— Ты только не подумай, я, разумеется, на твоей стороне, но то, что ты всё это затеял после смерти Макарова, выглядит так себе.

— А мне пофиг, — небрежно бросаю я. — Главное — результат.

— А какой должен быть результат? — лицо Гальского превращается в смайлик с любопытной рожицей.

— Хочешь контрошу за тебя напишу?

Предложение заинтересовывает его даже больше, чем мой наряд.

— А когда я отказывался?

— Тогда нужно кое-что сделать.

— А что?

Физичка резко оборачивается и шикает на нас.

— Сейчас оба пойдёте к доске!

Мы замолкаем и я, подмигнув Гальскому, достаю телефон, давая понять, что ответ напишу. Он возвращается на своё место, а я обдумываю, как лучше всё обставить.

На четвёртом Жанна Ильинична объявляет о вечере памяти, что все, кто хочет, а в особенности те, кто дружил и общался с Макаровым, обязаны подготовить короткую памятную речь. Сказать пару слов о Макарове, о том каким он был хорошим другом, и как нам всем теперь его не хватает. Пока она всё это говорит, мне смешно. Забавляет формулировка «кто хочет — обязан». Такой типичный школьный подход. Вроде и интересуются твоими желаниями, но тут же дают понять, что никому они не нужны. Организатором этого потрясающего мероприятия назначают Соболеву. Она должна будет составить список участников и контролировать их подготовку к выступлению. Однако список составляет сама Жанна Ильинична. Соболева только записывает. Классная проходит по рядам и тычет пальцем в тех, на ком останавливается её взгляд. В основном, это шобла: Титов, Румянцева, Юсупов, Журкин, Ляпин, Моргунова. Остальные в «А» классе. Им поручается за два дня написать «памятную речь» и сдать на проверку классной. Естественно, они возмущаются. Среди них нет никого, кто мог бы нормально связать хоть пару слов. А четвёрка по русскому, кажется, только у Моргуновой. Но Жанна Ильинична строга и непреклонна. Говорит, что кто этого не сделает, будет сдавать по десять отрывков из «Войны и мира». Угроза страшная даже для меня, потому шобла, всё ещё недовольно ворча, принимает условия.

В первый момент, когда Жанна Ильинична доходит до моей парты и, развернувшись, возвращается к учительскому столу, я ликую. Радуюсь, что от меня отвязались. Но после того, как она начинает наставлять Соболеву «спрашивать с них жёстко», а та вяло кивает и с опаской косится на Румянцеву, до меня вдруг доходит, что я чуть было не прошляпил свой шанс.

— Жанна Ильинична, а можно мне? — торопливо вскакиваю с места.

— Чего тебе?

— Жёстко их проконтролировать.

Пока я это говорю, в голове созревает мегаплан. Ещё необдуманный, интуитивный, но я уже предвкушаю, как можно всё круто обставить.

— Елена Львовна сказала, что ты отказался.

— Так это было позавчера. А сегодня я согласен.

Классная критически осматривает меня с ног до головы.

— Что у тебя за вид, Филатов?

— А что не так?

— Он не школьный.

— Елена Львовна велела надеть траур.

— Всё понятно, — Жанна поджимает губы, но тему предпочитает не развивать. — Забери список у Соболевой и запомни: с тебя я тоже буду жёстко спрашивать.

Я решаю одним махом убить сразу нескольких зайцев. Во-первых, у меня теперь есть официальное право власти над шоблой, пускай в таком незначительном вопросе, но это лучше, чем ничего. Во-вторых, можно сделать так, чтобы Макаров получил по заслугам. Ну, а в третьих, мама решит, что я «внял её увещеваниям» и успокоится. Кроме того, мне будет чем удивить Нелю и обставить всё как торжество справедливости.

— Чего ты добиваешься, Филатов? — на перемене подваливает Румянцева, её чёрные волосы топорщатся в разные стороны, будто вороньи перья. — Объясни, пожалуйста, что происходит. Все эти годы ты сидел и помалкивал, а теперь,