Зеленый подъезд - Татьяна Веденская

Впервые за многие месяцы, даже годы я вдруг поняла, что меня окружает весна. Не какая-то там начинающаяся, сопливая и мокрая мартовская оттепель, а самая настоящая, полыхающая невероятно сочной зеленью майская канонада. Солнце переливалось в лужах, стояло радугой в проулках, гляделось в молодые листья. Умытые дождями улицы светились чистотой и здоровьем. Я бродила по дорогам, катила перед собой улыбчивую Леську, выпускала ее пробежаться маленькими ножками по детским площадкам. Дышала новым воздухом, смотрела на все новыми глазами, читала жизнь, как новенькую книгу. Неужели я все это время жила здесь, считая, что кругом зима? Нескончаемая ядерная зима. Мое нежелание жить стало казаться невозможным, практически неприличным. Жизнь – прекрасный дар, который мне вручили при рождении, и я не могу сделать ее целью свой «красивый» уход. Что-то другое, не знаю что, но только не бестолковая и никому не нужная смерть. И вообще, все эти дурацкие игры наркоманов теперь показались мне детской забавой, когда маленькие ребятишки пугают родителей. Мол, вот, не любишь меня, не ценишь! Так я умру, и ты поплачешь. Тогда поймешь, кого потерял. Кажется, нечто подобное описано в книжке про Тома Сойера. Весь ужас в том, что наркоманы умирают взаправду, по-настоящему. Так и не разобравшись в том, что с ними происходит, для кого, ради кого они так стремятся уйти. Кто должен по ним заплакать.

– Ты поедешь к Саше?

– Что? – удивилась я, когда в коридоре меня поймала свекровь.

– Я собираюсь на свидание. Ты поедешь? Тебе разрешат, как жене.

– Куда?

– Как куда? В колонию.

– Вы что, считаете меня женой декабриста? Зачем это я туда поеду?

Лекс уже казался мне неким призраком, нереальным привидением или семейным преданием. Был или нет? Может, и был, но теперь это уже без разницы.

– Ты его совсем не любишь?

– Совершенно, – кивнула я. А чего врать?

– Да ты его и никогда не любила! – ахнула она.

– Очень может быть.

– Тебе нужна моя жилплощадь! – хлопнула себя по лбу Ванесса.

Роскошный вывод. И почему мне самой это не приходило в голову? А что, и правда, Леська официально прописана в этой конуре, так что я имею полное право тут квартировать сколько влезет.

– Она у меня уже есть, – порадовала я ее.

– Убирайся. Чтоб ноги твоей не было в доме.

– Да, ну конечно. Только валенки постираю. А то выйти не в чем.

– Ах ты, дрянь!

– Кто бы сомневался! – усмехнулась я. Мне столько лет твердили о моей безнадежной испорченности, но только теперь я поняла, что они были правы. Все они. Очень славненько. Чем плохо быть дрянью? Уж лучше, чем задавленной жизнью наркоманкой. Так, что бы поесть?

– Не смей брать мои продукты! Вот наглая. Убери руки!

– Сынка вашего я сплавила, дело за вами. По какой статье желаете идти? Угрозы, доведение до самоубийства? – Проводя долгие часы в приемной следователя, я развлекалась чтением Уголовного кодекса. И наткнулась на такую вот забавную статью – доведение до самоубийства. Прямо для Ванессы. Много по ней не дадут, так как я не готова ради этого реально коньки отбросить, но нервы попортить можно. Свекровь побелела и вышла, хлопнув дверью. Я заварила чаю, сотворила бутерброд, дала кусочек хлеба Олесе.

– Хорошо-то как без твоей бабули!

– Агу! – ответила она. – Гы. Н-да.

– Что ты лопочешь? А? Ты хоть понимаешь, что сегодня приедет Миша?

– Н-да! – с серьезным видом лепетала Леся.

– То-то и оно. Ты ведь не знаешь дядю Мишу? Я вас познакомлю. Очень, очень приятный товарищ, тебе понравится.

Если бы свекровь знала о моих планах, она бы несколько успокоилась. От Питера с его каменными львами, вонючей канализацией и нескончаемыми реками, речками и ручьями, которые я до сих пор не могу спокойно видеть, меня тошнило. Низкое небо не поднималось выше, даже если окрашивалось вдруг в голубое и сверкало золотом солнечных лучей. Мне хотелось вдохнуть воздуха Москвы, пройти по ее широким улицам. Почти два года... Девятнадцать месяцев непрекращающегося кошмара, криков, пеленок, токсикоза, наркотического бреда – и вот я стою на Московском вокзале, выискивая среди толпы знакомое круглое и до невозможности нелепое лицо.

– Алиса? Неужели я тебя вижу! Привет, как ты? Милая, как ты похудела, осунулась!

– А ты все так же цветешь, как и тогда, – проговорила я, глядя на старого друга, старого забытого любовника Мишку Потапова. С двух сторон нас обтекали пассажиропотоки, от которых пахло вареными яйцами, курицей и вагонным туалетом. Со всех сторон неслось:

– Ты все взял? Ничего не забыл?

– Марусечка, ну наконец! Дядя Саша будет так счастлив!

– Ах ты сволочь, Митька! Кто ж так в поезде набирается?

– Нализался? И как я его теперь потащу?

– Скорый поезд номер 48 Санкт-Петербург – Москва отбывает в двенадцать часов пятнадцать минут со второй платформы пятого пути, – заунывно вещала усталым голосом диспетчерша.

– Алиса, как ты?

– А? Что? – дернулась я. Мишка, такой косолапый, такой благополучный и незнакомый, смотрел на меня с нежностью и тревогой. Навернулись слезы.

– Как я рада, что ты приехал. Правда!

– Что с тобой стало?