Бастиано Романо - Паркер С. Хантингтон

Бумажные полотенца. Туалетная бумага. Бумага для принтера. Рулоны бумаги для квитанций. Бумажные салфетки. Прекрасно.

— Почему единорог? — спросил он.

Я повернулась к нему лицом, не уверенная, что правильно его расслышала.

— Что?

— Ты превратила мой стул в единорога. Почему в единорога?

— Потому что твоя сестра напоминает мне их. Она единственная в своем роде, красивая и стойкая. Она видит волшебство в жизни.

— Волшебство?

— Если ты не веришь в него, то никогда его не найдешь.

— Ты веришь в волшебство?

Он выглядел забавным, его лицо было наполнено снисходительным весельем. Его губы приподнялись в некоем подобии улыбки, и я поклялась, что у меня все сжалось. У него были ямочки. Две. Мне захотелось протянуть пальцы вверх и потыкать в них. Конечно, я никогда бы этого не сделала, поэтому яростно замотала головой.

— Не как волшебники и ведьмы, — пояснила я. — Я имею в виду, как Судьба и Рок. Что-то в этом роде.

— Из-за тебя мир кажется красивее, чем он есть.

— Забавно, если учесть, что я не вижу красоты, когда смотрю на него. Но твоя сестра видит.

— Она молода.

— Может быть. Но я бы хотела, чтобы эти розовые очки оставались на ней как можно дольше. Она смеется вслух, не стесняясь, говорит то, что чувствует сердцем, и думает только о хорошем. Люди, которые потеряли эти вещи, не осознают их ценности, пока они не исчезнут. Такие люди, как мы. Мы должны защищать тех, кто еще не потерял их, потому что только мы знаем.

— Должны.

— Да.

Он мог отрицать это, если хотел, но это не изменило бы того факта, что в его глазах я видела потерю. Такую потерю, которая всегда кровоточила, независимо от того, как долго закрывалась рана. Она оставалась там, что бы он ни чувствовал, что бы ни делал, что бы ни предпринимал. Я не знала, кого он потерял, — файлы мне об этом не говорили, — но я знала, что видела.

У Бастиана был защитный инстинкт. При слове "изнасилование" у него защемило челюсть, и он не только спас меня, но и отреагировал на то, что я нуждалась в спасении. Как будто мысль о том, что это может случиться снова, тревожила его.

Для меня не могло быть ничего хуже, чем понять его. Меня всегда тянуло к таким людям. Видя, как защитные инстинкты разрушают барьер, который я так старательно возводила. Насколько отчаянно я нуждалась в привязанности, что преклонялась перед первым проявлением чувств со стороны того, кто был для меня препятствием с момента знакомства с ним? Жалко.

— Ты причинишь боль Тесси, если уйдешь, — заметил он, как будто это так просто — держаться подальше.

Вот придурок. Я отвернулась от него и продолжила поиски того, что могло бы освободить меня из этой адской ямы. Меня. Не нас. Меня. Я могла бы запереть дверь и оставить его здесь, если бы меня это волновало.

— Иди сюда, — приказал он.

Я проигнорировала его.

— Иди. Сюда.

Я замерла на месте, по рукам побежали мурашки от властности его голоса. Я повернулась к нему лицом, но вместо того, чтобы ему сказать, я покачала головой и спросила:

— Кто тебя ранил? — Его глаза сузились, когда я приблизилась, но я не остановилась. Мы стояли нога к ноге, пока я продолжала: — Потому что ты ведешь себя как человек, которого ранили везде, где только можно. Спина. Шея. Бедро. Грудь. — Я потянулась вперед, чтобы ткнуть его пальцем в сердце, но он поймал его.

Он не остановил меня, когда я, спотыкаясь, прижалась к нему. Мне пришлось упереться ему в грудь, и я почувствовала, как мои ладони горят от прикосновения к его коже — даже через пуговицу.

— Ты закончила? — спросил он.

Ярость заклокотала в моем горле. Не на него. На меня. Разрушенная стена не могла воздвигнуться вновь, а он выглядел… по-другому. В его глазах появилось что-то похожее на жалость. Я попыталась закрыть глаза и отвлечься от его слов, недоумевая, как этот день превратился в такую конфронтацию.

— Мне очень жаль.

Мои глаза распахнулись. Наверняка я ослышалась.

Он продолжил:

— Мне жаль, что сегодня ты оказалась загнанной в угол. Мне жаль, что ты привязалась к Тесси и, в конце концов, увидишь, как она уедет в Калифорнию. Мне жаль, что мы ссоримся. Я предлагаю тебе обмен.

— Обмен?

Что ему может быть от меня нужно?

— Да. Я стану менее… непостоянным, — он подбирал слово, — если ты начнешь следовать правилам. Они существуют для твоей безопасности.

Я не могла понять, что это за предложение. Что он вообще от этого получит?

— Договорились, — наконец, согласилась я.

Он кивнул, повернулся и выбил дверь ногой, как будто это было легко. Дерево затрещало и разлетелось на куски. Я с открытым ртом смотрела, как он перешагивает через беспорядок, и удивлялась, почему он не сделал этого с самого начала.

ГЛАВА 18

Единственное, что кажется правильным.

это то, что неправильно настолько, насколько это возможно.

Мэгги Холл

АРИАНА ДЕ ЛУКА

С тех пор как я познакомилась с ним, я заметила в Бастиано Романо три вещи — и все они не сулили ничего, кроме неприятностей.

Во-первых, когда мне казалось, что я наконец-то знаю его, понимаю хоть какое-то подобие его мотивов и могу наконец-то подготовиться к борьбе с ним, он вырывал у меня ковер из-под ног, и я снова оказывалась на исходной позиции. В полной растерянности. Хуже всего было то, что я хотела узнать его по причинам, которые, как мне не хотелось признавать, выходили за рамки служебного долга.

Во-вторых, он не отвечал ни перед кем, кроме себя. Может, Ашер и владел этим рестораном, но по причинам, которые я отказывалась признавать, персонал отвечал Бастиану, уважал и восхищался им. С ним было ужасно иметь дело, но по большей части он относился к своим сотрудникам вполне справедливо и успешно управлял одним из самых впечатляющих ресторанов и баров в мире. Тем не менее, тот факт, что он всегда контролировал всех и себя, в лучшем случае приводил меня в замешательство.

В-третьих, Бастиано знал, насколько он привлекателен, и пользовался этим так, словно это было еще одно оружие в его и без того впечатляющем арсенале. Я редко видела Бастиана в баре L'Oscurità, но когда видела, наши глаза всегда находили друг друга, и его глаза тлели, пронизывая меня насквозь и вторгаясь в мое пространство, как продавцы поддельных футболок во время