Счастье в огне - Мария Васильевна Захарова

Спустя какое-то время слезы все-таки закончились, боль в груди утихла. Девушка прислушалась – в коридоре все так же шумели, выкрикивая на все лады слово «Победа» и «Ура!». Варя вышла в коридор, потом на улицу, подставила заплаканное лицо теплому майскому солнцу и только сейчас, наконец, поняла: всё, всё закончилось, не будет больше потерь, слез, разрухи, голода. Теперь всё будет хорошо! И она бегом припустила в сторону дома.

Отец стоял во дворе, держа на руках Митьку, и, казалось, не понимал, что происходит. Или понимал, потому что всё-таки был здесь, а не в комнате, откуда старался лишний раз не выходить.

Варя с разбегу бросилась ему на шею:

– Все, папа! Все! Все закончилось! Война закончилась!

Но отец по своему обыкновению молчал, и только из глаз его текли крупные, мужские слезы.

6

Вчера привезли лес на постройку дома – город, как мог, старался помочь своим жителям, обеспечив их хоть какими-нибудь материалами. Поэтому на сегодня Варя отпросилась с работы, рано утром, как только стало светать, разбудила своих мужчин, накормила их завтраком и повела на место, где их семья жила когда-то. Не проснувшийся толком Митька дремал у неё на руках, отец молча шагал рядом. Варя тоже молчала, она думала о том, как всё будет, каким будет этот их новый дом, где уже не будет ни мамы, ни братишки. Да и сможет ли отец в одиночку справиться со строительством. Девушка была на месте их старого дома всего несколько раз – слишком свежи были воспоминания, слишком больно становилось при виде ужасной воронки. Но она знала, что отец бывает там регулярно, по много часов просиживая во дворе и глядя в никуда.

Однако, когда добрались до места, Варя просто не узнала его. Оказывается, отец не только сидел здесь, предаваясь воспоминаниям, он давно уже начал приводить двор в порядок. Воронки больше не было, как не было и мусора, оставшегося от разрушенного дома. А на месте, где когда-то благоухал сиреневый куст, пробились новые веточки, уже выпустившие робкие зеленые листочки.

Слева высилась огромная куча бревен. Но что это были за бревна – местами обуглившиеся, местами прогнившие, разномастные, разной длины и объема, явно привезенные из какой-то разрушенной, но не до конца сожженной деревни. С другой стороны были сложены доски, которые выглядели не лучше. Но всё-таки это было дерево, которому в ближайшем будущем предстояло стать стенами их дома.

Пока Варвара в растерянности рассматривала двор, Сергей Дмитриевич принялся споро вытаскивать из кучи брёвна, чтобы топором счистить негодные места. Варя вздохнула, опустила все еще дремавшего Митьку на разостланное одеяло и принялась помогать отцу.

Работа пошла неожиданно быстро. Митька, выспавшись, спокойно играл на одеяле деревянной машиной, подаренной накануне дедом, и не отвлекал взрослых, торопившихся сделать как можно больше. Он вообще был на удивление спокойным и разумным ребенком, не доставляя матери никаких хлопот. Он мог часами развлекать себя сам, придумывая какие-то игры, понятные только ему. Он не бегал, громко не кричал, а в глазах его плескалась какая-то странная, не свойственная маленькому ребенку задумчивость. Иногда Варе просто ужасно хотелось, чтобы он выкинул что-нибудь, чтобы согласился поиграть с ней в прятки или просто в догонялки – по сути, она сама была еще ребенком – но Митька предпочитал сказки. Книжек с картинками было, естественно, не достать, и Варя старалась как можно красочнее описывать сказочных героев, иногда даже пытаясь их изображать. Митька всегда слушал, затаив дыхание. Это было лучшее, только их время, когда Варвара брала сына и уводила на берег Волги, или они, сидя на кровати и закутавшись в одно одеяло, погружались в сказочный мир.

Пока отец обтесывал одно бревно за другим, Варя разбирала и растаскивала доски, раскладывая их по размеру туда, куда указал Сергей Дмитриевич. Она совершенно увлеклась работой, только изредка бросая взгляд на игравшего Митьку. Поэтому, в очередной раз подняв глаза на сына и увидев сидевшего прямо напротив него светловолосого мужчину, она буквально оторопела и какое-то время просто не могла прийти в себя. Но когда мужчина, увидев, что она, наконец, смотрит в его сторону, поднялся ей навстречу, знакомо тряхнув при этом головой, будто откидывая чуб, которого теперь не было, Варвара охнула и кинулась ему на грудь.

Это было неимоверное облегчение – оказаться в крепких мужских объятиях, почувствовать какую-то опору, возможность переложить на кого-то хоть часть своих забот, тревог. И Варя как-то расслабилась и еще крепче прижалась к груди Костика. А это был именно он, ее друг детства, почти брат, возмужавший, сменивший кудрявый чуб на короткий ёжик, но все-таки её Костик.

– Как же я рада тебя видеть!

– Правда? – Костик слегка отстранил Варю от себя и, приподняв за подбородок ее лицо, заглянул в глаза.

– Ну конечно! Как ты можешь сомневаться! – Теперь Варя обхватила ладонями его лицо. – Ты жив! Жив! Ты вернулся! – Она опять прижалась к нему.

– Вернулся.

– Когда? Где ты был? Как ты вообще? – вопросы сыпались и сыпались из Варвары. Но Костя только улыбнулся и отстранил её от себя.

– Давай потом. Потом обо всем поговорим.

Он выпустил Варю из объятий, ловко скинул гимнастерку, поблескивающую медалями и орденом Красной Звезды, и направился к Сергею Дмитриевичу, всё это время молча смотревшему на них. Не говоря ни слова, мужчины принялись за работу.

В барак вернулись затемно – было решено, что Костик останется ночевать у них. Варя быстро собрала на стол, умыла и накормила Митьку, уложила его спать. Мужчины ели молча, они вообще за целый день едва ли произнесли несколько фраз. Молчала и Варя. Костик ни о чем не спрашивал, только посматривал на Сергея Дмитриевича изучающим, как будто оценивающим взглядом. И только, когда с едой было покончено, он коротко бросил: «Пойдем?» и, подхватив лежащую на столе пачку папирос, вышел за дверь. Варя накинула на плечи платок и не оглядываясь вышла за ним.

Они не торопясь шли вниз по улице. Ярко-желтая, какая-то тяжелая луна внимательно наблюдала за ними, достаточно, впрочем, ярко освещая дорогу. Оба понимали, что им нужно поговорить и придётся это сделать. Между ними стояло множество вопросов, которые нужно было задать и получить на них ответы, которое, возможно, причинят боль. Но сейчас они молчали, не решаясь начать этот сложный разговор, подбирая какие-то слова, словно их можно было подобрать или сказать как-то по-другому.

В