Жюльетта - Луиза де Вильморен

— Это лошадка, сбежавшая из времени, которое бежит от меня, — разъясняла Марселина Дэдэ.

— Я не в силах удержать девушку, которая следует средневековой моде. Она и ее друзья говорят на неизвестном языке, в котором полно иностранных слов, и я восхищаюсь тем, что они понимают друг друга.

Нану желала бы разорить своего отца; она стыдилась его манеры выставлять напоказ свои деньги, но она любила мать, которую богатство не лишило сердца, и лишь из нежности к ней соглашалась проводить с родителями выходные в их поместье в Солони, где был довольно красивый сад, особенно в сумерках. Она прогуливалась там однажды вечером с тройной собакой, когда перед домом остановилась машина. Оттуда вышла Сесилия, и Нану тотчас подбежала к ней.

— Народу много? — спросил Гюстав.

— Вся компания и ни одного незнакомого лица.

— Где они?

— Они? В этот час они принимают ванну. Десять ванн по покойнику в каждой.

Особенность собраний у Дубляр-Депомов заключалась в их одинаковости. Они были точной копией друг друга вне зависимости от времени года; что в апреле, что в декабре. На этих вечерах Сесилия, как могла, старалась соответствовать пожеланиям Гюстава; она отвечала улыбками на комплименты мужчин, пыталась участвовать в беседе женщин, которые, впрочем, ничего не могли ей сказать и находили ее эксцентричной. Исполнив свой долг, она шла к Нану, которая поджидала ее, чтобы вместе посмеяться над только что разыгранной ею комедией, а главное — чтобы засыпать ее вопросами об Александре Теке, ее кумире.

В тот вечер Сесилии было не до смеха. Мысль о потерянном письме не выходила у нее из головы, а последствия ее рассеянности казались ей просто страшными. Сославшись на усталость, она поднялась к себе в комнату сразу после ужина и позвонила Александру в Биарриц:

— Ты дома? Какая удача! Ты один?

— Да, я работаю.

— Я написала тебе вчера письмо, ты его получил?

— Нет.

— Если получишь, позвони мне, это очень важно.

— Будь спокойна.

«Нет, нет, нет, никогда, — подумала она, — я не смогу спать с этой мыслью». Перед сном она приняла снотворное, а проснувшись на следующее утро, сказала мужу:

— Еще одно воскресенье будет влачиться, никого не увлекая.

Он смотрел на жизнь иначе:

— Ну же, дорогая, встряхнись!

В деревне, когда ты не у себя дома, сон бродит вокруг уже после полудня. Наверное, лишь из опасения захрапеть в гостиной гости сразу после кофе пошли прогуляться. Пока мужчины открывали весну, разговаривая о сентябре и начале охотничьего сезона, их жены, шедшие следом, обменивались адресами массажистов и жаловались на печень или печень мужа. Их послушать, так природа была убийцей: приходилось остерегаться и капусты, и петрушки, а есть белую фасоль — просто самоубийство. Еще они сетовали на недостаток прилежания к учебе у сыновей. «Мой, твой, ее, — говорили они и приходили к выводу: — Их отцы не могут найти к ним подход».

Сесилия, которая обычно не отказывала себе в удовольствии слушать их и упражняться таким образом в искусстве диалога, в тот день решила составить компанию Марселине Дэдэ, чем обрадовала Гюстава:

— Ты слишком часто ею пренебрегаешь. Воспользуйся тем, что ты устала, чтобы быть вежливой, и не забудь повторить ей все то хорошее, что я думаю о ее муже.

Встревоженные и влюбленные (а всем известно, что любовь — это тревога) выбирают самые кружные пути, чтобы поговорить о том, что их занимает.

— Такой дом, как ваш, наверное, привлекает воров, — сказала Сесилия Марселине. — Вас могут ограбить в ваше отсутствие.

— О, когда я не здесь, я ничего не боюсь, — отвечала та. «Значит, надо отсутствовать», — подумала Сесилия.

— …а потом, видите ли, мне самой не нужно воровать бриллианты, чтобы купить себе рогалик с маслом, так что мне жалко воров. Они интересные люди, уверяю вас, и поэтому я предпочитаю оставаться на своем месте. Это сорвиголовы, спортсмены, акробаты; они занимаются очень опасным ремеслом, но какое у них будущее, у бедняжек?

— Есть такие воры, которые могут воровать без опасности для себя. Что вы думаете, например, о людях, способных присвоить себе найденную вещь?

— Ах, не путайте божий дар с яичницей. Эти жалкие личности не воры, а просто нечестные люди.

— Что бы вы сделали, Марселина, если бы нашли какую-нибудь драгоценность?

— Отнесла бы ее в полицейский участок.

— А письмо?

— Ах, письмо бы я прочитала. Признаюсь вам: любопытство — моя милая слабость. Я подслушиваю у дверей, подглядываю в замочную скважину и не противлюсь соблазну читать чужие письма. Это сильнее меня, и я многое узнала именно таким образом.

— Да, но представьте, что это вы потеряли письмо…

— Ах, Сесилия, дорогое дитя, с какой легкостью вы строите несчастье! Чтобы я тревожилась из-за потерянного письма, это должно быть любовное письмо, а чтобы я написала любовное письмо, у меня должен быть любовник. Любовник, какое чудо!

Гюстав, который не пошел на прогулку, а говорил о делах с Дубляр-Депомом в соседней комнате, зашел в гостиную за сигаретой.

— Любовник? — повторил он.

— Да, какое чудо! Сесилия начала роман: я, наконец, изменяю мужу и теряю письмо, которое написала любовнику. Мы дошли до этого места.

Гюстав посмотрел на жену, та показалась ему смущенной, и он, озабоченный, вернулся к своим разговорам.

Гуляющие вернулись, размахивая руками и крича во все горло. Принесли чай и десерт, который подавала Нану в костюме гаучо. Помогавшая ей Сесилия чувствовала на себе неотступный взгляд Гюстава. Поскольку ни та ни другая не играли в карты, а все рассаживались за игорными столами, они обе сели в уголке гостиной, где могли вдоволь шептаться, попивая крепчайший виски. Гюстав играл рассеянно и проиграл равнодушно, а потом, когда наконец все пошли переодеваться, зашел вместе с Сесилией в ее комнату, где та, с мнимой непринужденностью, распустила волосы и начала раздеваться.

— Что это еще за история с письмом? — спросил Гюстав. — Мне кажется, нет ничего удивительного в том, что я усматриваю связь между твоим потерянным письмом и словами Марселины.

— О, конечно, в этом нет ничего удивительного, но неужели ты думаешь, что, если бы у меня был любовник, я рассказала бы об этом ей, а она, сделавшись моей наперсницей, захотела бы меня скомпрометировать?

Подозрительность Гюстава не могла ничего противопоставить логике такого рассуждения, однако он не сдавался:

— А каким образом ваша беседа приняла столь двусмысленный оборот?

— Ну просто я поразмыслила и расстроилась. В письме, которое я написала Александру, был, как ты знаешь, сюжет фильма или пьесы, и меня тревожит мысль о том, что какой-нибудь нечистоплотный субъект может присвоить его и продать. Я спросила Марселину: «Что бы вы сделали, если бы нашли письмо?» Она ответила, что прочитала бы его; тогда я сказала: «А если бы письмо потеряли вы?» Выяснилось, что для нее ценность может представлять лишь любовное письмо. Любовь — это было ей по душе; это ей тем более нравилось, что она видела в чувстве благовидный предлог для измены Дэдэ, и, когда ты вошел, она вовсю радовалась своим фантазиям.