Маскарад в лунном свете - Кейси Майклз

Томас внезапно застыл на месте. Ему послышался какой-то шум в конце дорожки, там, где она выходила в проулок. Все его чувства, занятые секунду назад Маргаритой, теперь были обращены на то, чтобы обнаружить возможную опасность. Жестом призвав Маргариту к молчанию и прищурив глаза, он стал вглядываться в темноту, пытаясь определить, нет ли там кого.

— Что это? — спросила Маргарита, кладя ладонь ему на руку. — Что ты услышал?

И действительно, Томас разглядел в конце дорожки человеческую фигуру. Зажав рукой Маргарите рот, он обхватил ее за талию и буквально втащил в кусты, где ее не было видно. Затем, подтолкнув, заставил встать на колени.

— Тише, по-моему, там Хервуд.

Маргарита затихла, прекратив попытки вырваться из его объятий, но, видно, не смогла смириться с тем, что он зажимал ей рот. Томас понял это не потому, что хорошо знал ее, а по той простой причине, что ее острые зубы впились ему в ладонь, вынуждая убрать руку.

— Ральф? — прошептала она, наклоняя к нему голову, пока он тряс укушенной рукой. — Ты уверен? Это не уловка с целью заставить меня в страхе прижаться к тебе, как какую-нибудь глупую девицу? Это было бы нечестно, Донован, и я бы тебе этого никогда не простила.

Томас мысленно поздравил себя с правильной оценкой мужественного характера Маргариты. Она не собиралась визжать, падать в обморок, одним словом, вести себя так, как повела бы себя любая другая женщина, застигнутая в темноте с мужчиной.

— Он последовал за мной из Ричмонда, но я считал, что оторвался от него. Упорный сукин сын.

— Последовал за тобой? И ты привел его сюда. Боже мой, у тебя действительно пустая голова. Как ты думаешь, он уже давно здесь? О Господи, неужели он слышал наш разговор? — Она присела на корточки и яростно уставилась на Томаса. — Черт тебя побери, Донован, от тебя одни неприятности. Если он слышал нас…

— Не слышал и не услышит, если ты будешь вести себя тихо. Не думаю, что он подойдет ближе.

— Я не собираюсь петь во весь голос, — прошипела она, широко раскрывая глаза и оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что кусты и деревья не позволяют увидеть их с дорожки. — Более глупого положения и представить себе нельзя. И как меня угораздило попасть в такую смехотворную переделку.

Сколько времени нам придется тут прятаться, прежде чем ему надоест и он уйдет?

Томас пожал плечами, придвигаясь поближе к ней. Как бы там ни было, а он не собирался упускать представившуюся возможность.

— Понятия не имею, моя сладкая. Час? Два? Ты лучше его знаешь.

Маргарита уронила голову на руки.

— Не думаю. Ральф слишком любит уют собственного дома и не станет расхаживать всю ночь по аллеям. — Подняв голову, она улыбнулась. — Я чувствую себя ужасно глупо, Донован. Я уже сто лет не играла в прятки.

Он нежно снял приставший к ее волосам зеленый весенний листок.

— Готов поспорить, что ты пряталась лучше всех.

— Не совсем так. Я всегда шла сначала на кухню в надежде, что повариха пекла что-нибудь в тот день, а потом, набрав побольше печенья или пирожков, залезала в ближайший буфет. Как мне ни стыдно в этом признаваться, но в детстве я была почти толстушкой. Папа говорил, что он находил меня по крошкам на полу. И вот я сидела в буфете, довольная собственной сообразительностью, а тут дверца распахивалась, и папа смотрел на меня, всю перемазанную клубничным джемом.

— У тебя было счастливое детство. — Томас не спрашивал, а утверждал это как бесспорный факт. Он заметил, как просветлело лицо Маргариты, когда она заговорила о своем детстве, и почувствовал укол ревности от того, что не он был свидетелем ее роста и взросления.

Свет воспоминаний в ее глазах потух.

— Да. Да, было. Но нам всем раньше или позже приходится расставаться с радостями детства. Донован, выгляни снова, может, он уже ушел.

Томас выполнил ее просьбу и увидел сэра Ральфа, который стоял в середине дорожки, уперев руки в бока. Проклятый Дули. Он же сказал ему — спрятать лошадь в самом дальнем конце площадки, перед тем как возвращаться в отель. Очевидно, Хервуд лучше умел находить вещи, чем Дули их прятать. Томас снова присел на корточки и покачал головой.

— Еще нет, — сказал он, обнимая Маргариту за плечи, когда увидел, что она вздрогнула. — Ты замерзла?

— Земля сырая. — Она немного двинулась, а он, воспользовавшись этими словами, усадил ее себе на колени. — Ты окончательно рехнулся? Что ты делаешь? — прошептала Маргарита, бросая на него гневный взгляд и одновременно обнимая рукой за шею, чтобы не упасть.

— Я всего-навсего пытаюсь уберечь тебя от простуды. — Он прижал ее к груди. Ее близость пьянила его, толкала на необдуманные поступки. Даже мысль о том, что их могут обнаружить, распаляла его страсть. — А что, у тебя есть какие-то другие предложения? В конце концов, надо же нам чем-то заняться, чтобы скоротать время.

— Ты действительно сумасшедший, — яростно прошипела Маргарита. — Ты делал мне самые несуразные предложения с того самого вечера, когда я имела несчастье с тобой познакомиться. Ты без конца говорил о любви и поцелуях и о том, что мы похожи, как две горошины в стручке, хотя любому ясно, что у нас нет ничего, абсолютно ничего об…

Он заглушил ее протесты поцелуем и, обеими руками прижав ее нежное тело к своему, повалился на влажную траву.

В ту же секунду их тела словно слились в одно, их руки ласкали, гладили, ощупывали, их рты ненасытно впивались один в другой, словно они хотели поглотить друг друга в порыве страсти, которому невозможно было противостоять.

Маргарита была права. Он был ненормальным. Оба они были ненормальными. Хервуд мог в любой момент наткнуться на них. Но Томасу было все равно. Его это ни капельки не волновало.

Губы Маргариты приоткрылись под его губами, и он немедленно просунул язык ей в рот, где он встретился и вступил в поединок с ее языком, отчего Томас почувствовал себя так, будто его пронзила молния. О Боже! Она была всем, что он рисовал себе в мечтах, что искал все эти годы в бесконечной веренице пустых незапоминающихся женщин, проходивших через его руки.

И она была недостижима. Леди с сердцем и душой распутницы. На несколько ступенек выше его по происхождению. Гражданка страны, находящейся на грани войны с его собственной. Принадлежащая миру, который навсегда останется ему чуждым, несмотря на то, что у себя в Филадельфии он добился и положения, и богатства. Их разделял не обычный океан, а океан различий, несоответствий, несовместимостей, который не переплывешь ни на одном судне.

Но он хотел ее. Господи, как же он хотел ее. Как нуждался в ней.

Он провел руками ей по позвоночнику, ягодицам, прижал пальцы к углублению между ногами, досадуя, что складки ее накидки мешают движению его пальцев. Она задвигала бедрами, и его возбужденный член почувствовал вес ее тела. Он окончательно утратил способность соображать и перенесся в мир физических ощущений.