Ида Верде, которой нет - Марина Друбецкая

Гесс случайно услышал, как Грин говорил жене (спокойно шествуя по песку, она носила мужу еду и воду): «Мы с тобой знаем быт наших персонажей лучше, чем здешнюю жизнь киносъемщиков, правда?» Еще он слышал, как Грин разговаривает со своим ястребенком Гулем, уже подросшим. Ящик с птицей квартировал в одной из верхних комнат замка, и иногда Гуль задумчиво бродил по балкону, что опоясывал нижнюю залу, превращенную в съемочный павильон.

Гесс, конечно, снял инспекторские прогулки птицы — пусть Лозинский потом сам решает, нужны ему будут эти кадры или нет. Скоро ястребенок стал подниматься в небо. Несколько раз возвращался, а потом, зависнув на некоторое время над съемочным лагерем, будто пришпиленный к бесцветному адскому небу, взмахнул три раза окрепшими крыльями и поплыл на восток.

И снова наступала ночь. И Гесс сидел у костра. И Ида уплывала все дальше и дальше.

А через день выяснилось, что вместе с всадниками-бедуинами, гарцевавшими несколько дней вокруг лагеря, отбыл и Грин, оставив записку заботливой жене.

Известие это не то чтобы всполошило съемочную группу, но привело скорее в состояние задумчивости.

Через полчаса актер Баталов подошел к Нахимзону и стал выяснять, была ли это кража или добровольный уход.

— Его украли. Конечно, украли! — настойчиво бормотал красавчик-актер, переходя от палатки к палатке.

— Однако его жена читала нам прощальное письмо, Колечка, успокойтесь, — щебетала гримерша.

— Разве вы не поняли, что эти Грины за пара? Они всегда врут, они на каждом шагу устраивают подмены. Поверьте, кражи людей будут продолжаться, и госпожа Грин окажется мусульманским агентом! Нас всех продадут в рабство!

Лозинского жара изводила до сумасшествия. Засыпал он с трудом — и уже неделю, как боялся снов больше, чем бессонницы. Вечером подолгу принимал ванну. Около их с Идой домика была специально выстроена хибарка, в которой стояли бочки с водой. Воду пытались сохранить прохладной, но ничего не выходило. Лозинский намывался шампунями, тер себя губкой и пемзой, однако через полчаса покрывался испариной, а когда ложился в постель, простыни тут же становились липкими. Жизнь представлялась адом.

С Идой они спали в разных комнатах. Точнее засыпали. Лекс боялся, что во сне на него нападет какая-нибудь членистоногая гадина, поэтому в полусне перебирался в «шатер» жены. Ее кровать была окутана марлевой тканью, и Ида неустанно поправляла и подтыкала эту «фату». Она спала чутко — и научилась во сне чувствовать любой шорох, не открывая глаз, сбивать специальным соломенным веничком сколопендр, ящерок и пауков. Лупила сильно и часто попадала по Лозинскому, он ругался, но все равно был ей благодарен.

Под утро, когда твари ненадолго успокаивались, Ида уходила плавать.

Ида и Лозинский почти перестали разговаривать. Даже на то, чтобы произносить слова, надо было тратить силы, а их пожирала жара. Нежничанье осталось в прохладном прошлом.

Однажды, отдуваясь, отплевываясь и обмахиваясь купленным на базаре веером, Нахимзон привез из города удивительный шкаф, который представил как холодильный сейф.

— Творение английских инженеров! Спасение русских киносъемщиков! — радостно восклицал Нахимзон.

Шкаф окрестили холодильником, установили на веранде в домике Лозинских и вечером на радостях устроили прием. Коктейли со льдом! Мороженое! Целых три трехлитровых железных бидона с мороженым! Каждый прозрачный кубик смаковали как удивительный деликатес.

Ночью Лозинский обсыпал льдом Идины плечи и прижимался к прохладной коже. Страсть проснулась, он сходил с ума от холодных капель, собиравшихся в ложбинках ключиц, и стискивал зубы, чтобы не перебудить стонами съемочное селение.

За дни молчания Ида отдалилась, и в неверной черноте ночи слегка пьяноватому Лозинскому казалось, что он мнет и рвет мираж, выдуманную диву Верде, отрешенную, спокойную, которая смотрит на него, будто через толщу экрана.

Ночи ему не хватило. Страсть проснулась и днем, когда он увидел, как Ида идет вдоль воды в полуразорванном платье своей героини.

Он поменял мизансцены и велел Гессу снимать ее проход с нижней точки. В кадре оказались босые ступни, колени, Ида оступилась, споткнулась о камень — юбка подлетела, — и в ворохе тряпья мелькнула белая полоска кожи на бедре.

Гесс, как обычно, молчал.

Лозинский не утерпел — быстро закончив съемки, он увлек Иду в домик. Задернул шторы, бросил весь лед из «холодильного рая» ей на живот и распластался сверху.

— Ты, душа моя, любезничаешь со льдом, а не со мной, — хохотала Ида.

Но он уже целовал ее рот, а там, оказывается, тоже пряталась льдышка. И она едва успела прижать его голову к груди, чтобы крик страсти не разнесся над утлыми хибарами, декорациями, травой эфемеровой пустыни, которая начиналась от стен последнего в поселке домика и тянулась до горизонта.

На следующий день холодильный шкаф сломался.

А к вечеру Ида начала кашлять. У нее открылась лихорадка.

Феодориди принес настойку из алоэ — Ида сидела на берегу под навесом, который для нее еще в первые дни придумал художник-постановщик: из степи приволокли гигантские зонтичные растения, высушили, покрыли стебли лаком, а соцветия диаметром в три метра оторочили хлопковой тканью. Феодориди заметил, что она — та, что знаменита высокомерным, равнодушным взглядом, — выглядит очень растерянной.

«Знак болезни, знак болезни, — забормотал Феодориди. — Болезнь не знает еще своего имени, но уже растет, растет…»

— Надо бы послать за врачом, — сказал он Лозинскому.

Тот кивнул, но началась съемка, все забегали, у Гесса в камере полетел какой-то винтик, и целая сцена оказалась загубленной.

Ида безучастно сидела в стороне — сегодня у нее эпизодов не было — и пила настойку, которую оставил ей Феодориди. К вечеру ей стало лучше.

Наконец подул ветер. Бакинский норд.

В середине ночи все очнулись от дикого рева.

Ида сквозь сон подумала, что Лозинский с Гессом придумали ночную съемку и созывают народ своей знаменитой сиреной. Гесс подумал, что из пустыни к ним пришел муэдзин, взял режиссерский рупор и голосом адовой птицы запел утреннюю молитву.

— Землетрясение! — закричал Лозинский. — Что делать?

Впервые за последние недели он крепко спал и теперь, проснувшись, барахтался в кровати как малый ребенок.

По комнате гулял сквозняк, поднимая пыль с земляного пола, устланного коврами.

Разбились стекла.

Дверь не открывалась — как будто снаружи ее придавил великан, который тяжело дышал, сморкался, швырял камни. Так казалось Иде.

Вместе с Лозинским она навалилась на дверь — звякнули петли, дверь поддалась и через мгновение исчезла в темноте. Ее унесло в мгновение ока.

Около декорации таверны поблескивал раскачивающийся огонек. В его неверном свете было видно несколько фигур, которые ползком передвигались по земле.