Премудрая Элоиза - Жанна Бурен

Без видимого усилия аббатиса поднялась на своем ложе. Она открыла глаза. В больнице, куда проникал золотистый майский свет, все молились вокруг ее постели, задрапированной занавесью. Взгляд умирающей скользнул с одного молящегося на других, прежде чем остановился на одном из них. Она начала краснеть. Как прежде, светлый цвет лица выдавал все ее переживания.

— Сын мой, — сказала она через мгновение, — сын мой, так вы здесь!

При звуках ее голоса головы поднялись. Оторванный от своей молитвы, Пьер-Астралаб смотрел на мать глазами, затуманенными внутренним созерцанием, от которого он еще не очнулся.

— Подойдите, прошу вас.

Он встал и подошел к той, что звала его. Подойдя к постели, он стал неподвижно.

— Благодарю вас за то, что пришли помочь мне, — сказала Элоиза серьезно. — Ваше присутствие ободряет и успокаивает меня. Раз вы рядом со мной, когда я ухожу, значит Господь сжалился надо мной.

Она говорила без видимого усилия, будто страдание предыдущих часов оставило ее.

— Мне нужно было увидеть вас, прежде чем я умру, сын мой, обязательно нужно было.

Священник склонился к умирающей. Он был потрясен.

— Матушка, что я могу сделать для вас?

— Многое. Много больше, чем вы думаете.

Элоиза прервалась, чтобы посмотреть на собравшихся у ее изголовья.

— Перед этими свидетелями, — продолжила она с решимостью, — перед этими друзьями, скорее должна я сказать, которые знают меня и знают мои слабости, я хочу обвинить себя в грехе, который тяготит меня теперь, который великой тяжестью тяготит меня. Слушайте же, слушайте все! В последний раз, перед тем как вас покинуть, я с великим смирением и публично говорю — грешна и повинна не в мелком грешке. Речь о сыне, оставленном равнодушной матерью! Я не сумела любить это дитя, как он того заслуживал, как он имел на то право. Поглощенная другой любовью, я отвернулась от него и лишила своей нежности.

Она остановилась, с трудом переводя дух, будто на ее грудь вновь опустилось бремя.

— Пьер-Астралаб, вы простите меня? — спросила она прерывающимся голосом. — Чувствуете ли вы способным простить мне мое безразличие и недостаток любви?

— Умоляю вас, матушка…

— Не снисходительности, сын мой, прошу я у вас, поймите это. Я нуждаюсь в полном и всецелом отпущении греха, в отпущении, которое освободит меня от этих угрызений совести и от угрызений в том, что я не испытала их раньше.

Умирающая замолчала. В больнице воцарилась полная тишина.

Пьер-Астралаб, склонив голову, собирался с силами. Наконец, он вновь поднял голову.

— От всей своей души и в полном сознании дела, матушка, я прощаю вас, — сказал он с бесконечным почтением. — Господь предназначил вас для более важного дела, нежели дело моего воспитания: Он избрал вас для воплощения любви и вознесения ее к самой высокой вершине! Да благословит Он вас, как это делаю я.

Жестом почтительной нежности сын Элоизы начертал знак благословения на ее льняном уборе, затем, в порыве сыновьего почтения, взял руку умирающей и поцеловал ее.

— Идите с миром, — заключил он. — Вот вы и в мире с собой.

Элоиза откинулась назад. Какое-то мгновение ее сын удерживал ее пальцы в своих, затем он опустил их на распятие, которое аббатиса носила на груди.

Только тогда он опустился на колени у постели, чтобы соединить свои молитвы с молитвами своей матери.

Ты просил меня, Пьер, не докучать тебе больше своими жалобами. Как всегда, я покорилась твоей воле, подчинив ей свою. Безутешная, но немая, терзаемая, но послушная, я сообразовывалась с твоими желаниями и не говорила тебе больше о своих чувствах.

Тем не менее, я не исцелилась. Я так никогда и не исцелилась. В течение всей своей жизни я выполняла свой долг без любви к нему и употребляла свою энергию более для того, чтобы принудить себя к молчанию, чем для того, чтобы попытаться изменить свое сердце!

В то же время, хоть мне и удалось не заговаривать с тобой больше о своем обожании, выше моих сил было оставаться без всякой связи с тобой. Я написала тебе новое письмо, где, для полной ясности между нами, обязывалась не касаться более темы, которая тебе не нравилась, и похоронить свою любовь в самой глубине своей души. Я не скрывала от тебя, какого чудовищного усилия будет стоить мне достижение такого результата. Дабы ты знал, несмотря ни на что, как обстоит дело, и в качестве последнего напоминания, я добавила приписку, которая была, сама по себе, объяснением, и чей смысл не мог от тебя ускользнуть: «Та, которая принадлежит Богу особо, но тебе — особенно».