Стеклянные цветы - Мэри Каммингс

— Ну-ка, слазь немедленно! — без всяких церемоний заявил он.

— И не подумаю!

— Слазь, говорю! — повторил он угрожающе.

Вместо ответа Бруни пнула его носком туфли. Одновременно одной рукой она помахала над головой шарфом, а другой — попыталась расстегнуть застежку на воротнике-«ошейнике».

Получилось! Верхняя часть платья соскользнула до талии, но Бруни тут же кокетливо прикрыла грудь шарфиком и одной ногой изобразила танцевальное па — вторую мертвой хваткой держал за коленку Филипп.

Ах, так?! Свободным кончиком шарфа она подразнила его как кота: пусть дернет — это тоже в номер впишется! Но вместо этого он схватил ее за руку и рванул к себе — так неожиданно, что она потеряла равновесие и рухнула прямо на него.

От внезапного удара животом обо что-то твердое у Бруни вышибло дух. Лишь через пару секунд она пришла в себя и осознала, что болтается вниз головой на плече у белобрысого и что он с бешеной скоростью тащит ее куда-то.

Держал он ее под колени, руки оставались свободны — ими она и замолотила что есть силы, извиваясь и пытаясь стукнуть обидчика. Но ударить удалось лишь пару раз — он перехватил ее левую руку и сжал.

Сдаваться Бруни не собиралась, оставшейся на свободе рукой она вцепилась когтями ему в зад. Он крякнул и отпустил левую руку, но кара последовала немедленно: у нее аж в голове зазвенело от увесистого шлепка по прикрытым лишь легкими трусиками ягодицам. От неожиданности Бруни взвизгнула.

— Вот так тебя! — рявкнул Филипп, и последовал еще один удар. — Получай! — Еще удар.

Она орала, извивалась, колотила его кулаками — все напрасно. Белобрысый держал ее мертвой хваткой, шлепки продолжали сыпаться, и она чувствовала себя абсолютно беспомощной.

Внезапно удары прекратились, она грохнулась куда-то и в следующий миг поняла, что сидит в машине; руки зажаты — не шевельнуть, а белобрысый, навалившись на нее всем весом и сопя, что-то делает в районе ее живота. Недолго думая, Бруни изо всех сил вцепилась зубами ему в плечо. Вышло противно, полный рот тряпки, да и не помогло — он выпрямился, оставив пиджак висеть у нее в зубах.

— Вот так. Сиди смирно!

Она с трудом отплевалась от пиджака и только теперь поняла, что руки ее просунуты под натуго затянутый ремень безопасности, так что шевелить она может только пальцами.

Белобрысый тем временем обошел машину и сел за руль.

— Сволочь, гад, пусти — сидеть больно! — проинформировала его Бруни.

Сидеть было действительно больно — как в тот раз, когда она, чтобы позлить папочку, загорала нагишом на лужайке перед домом и слегка перележала кверху задом.

— Сама виновата! — огрызнулся Филипп, выезжая со стоянки.

— Пусти-и!!!

Он даже не взглянул на нее.

Дурнота накатила волной. Еще секунду назад Бруни перечисляла все кары, которые ждут белобрысого, стоит ей только освободиться — и вдруг почувствовала, что желудок подступает к горлу. Щеки словно закололо маленькими ледяными иголочками.

— Останови… — с трудом вымолвила она и потянулась к дверце, пытаясь высунуть голову наружу, но он резко дернул ее обратно.

— Сиди смирно!

Сил сдерживаться уже не осталось, она успела лишь нагнуться вперед, насколько позволял ремень.

— …твою мать! — зарычал Филипп. — Ты что?!

Наконец рвота прекратилась, но Бруни сидела, по-прежнему наклонившись вперед. Навалилась дикая слабость, не было сил даже держать глаза открытыми.

Остальное вспоминалось короткими разрозненными отрывками, похожими на кадры из фильма. Вот они стоят в каком-то туалете, вокруг белый кафель с голубыми полосками, и Филипп моет ей лицо ладонью. На ладони заусеница, царапает лицо, и Бруни пытается оттолкнуть ее, но руки не слушаются.

А вот они где-то на заправке, свет режет глаза, и Бруни закрывает их. Потом открывает и это уже не заправка, вокруг темно. Филипп тормошит ее, говорит: «Вставай!», а сверху капает дождик… хорошо, прохладно! Она пытается сказать: «Не надо, оставь!», но он словно не слышит и тянет ее куда-то…