Снегурка в постель - Мария Зайцева

Я всегда немного тушевалась в его присутствии, слишком он был важным. Солидным таким.

И тут мнусь.

Только открываю рот, чтоб поздороваться, удивляясь про себя, какого он так рано вернулся, вроде как даже и не готово ничего на кухне, как он, оглядев меня с ног до головы, сжимает губы и шагает так близко, что я в стену впечатываюсь.

— Далеко собралась?

Ой, мамочки, а голос-то какой злющий! И чего это?

— Яааа… Это… Бойлерную … Помыть… Тут…

— Бойлерную, значит? Ничего умнее не могла придумать, тварь?

От этих слов и интонации я вообще в ступор впадаю.

Ничего себе! Это за что же я тварь-то?

В голове перемыкает от злости. Выпрямляюсь, смотрю прямо в генеральскую физиономию.

Ну, я тебе сейчас скажу, генерал, кто из нас тварь. В красках, сука, обрисую! И плевать, что ты — отец моего подпола! И плевать, что после этого скорее всего вылечу пробкой отсюда. Нагибать себя я никому не позволю.

Но сказать ничего не успеваю.

За спиной генерала вырастают два мордоворота в штатском.

И хозяин, бывший теперь, наверно, не отрывая от меня ненавидящего взгляда, приказывает:

— Обыскать, оформить изъятие. И к нам её.

И проходит мимо, словно я — пустое место, внимания больше не достойное. Дешевка. Тварь.

Мордовороты начинают слаженно подступать, я оценив верно силы, не сопротивляюсь.

Молчу, когда стаскивают и прощупывают по ниткам пуховик, когда ведут в комнату, и, на глазах у генерала и прилетевшей на шум грымзы начинают шмонать в поисках… Чего-то.

Генерал бесстрастно курит, грымза, с как всегда недовольным каменным лицом понаблюдав за происходящим, неожиданно каркает:

— Евгений Петрович, я не замечала за ней нечистоплотности. И склонности к воровству.

У меня в этот момент прям слезы на глазах появляются от благодарности.

Сука, хоть кто-то за меня заступается! И это дико неожиданно! Я всегда думала, что грымза — сушеная вобла, у которой вообще чувств никаких нет наблюдается! А она — вот! Вступилась! Блин, по гроб жизни благодарна буду, хотя бы за попытку!

— Если бы мне, Валя, потребовалось твое мнение, я бы обратился, — сухо зарубает на корню все попытки моей реабилитации генерал, — иди кофе принеси мне.

— Но Евгений Петрович…

— Кофе!

Я провожаю взглядом прямую спину, слышу, как жестко впечатываются каблуки туфель в плитку пола.

Она подчиняется, но свое мнение оставляет при себе.

Да тетя Валя, дорогая моя! Я тебя люблю же!

От полярных ощущений обиды и благодарности слезы начинают течь по щекам.

Я торопливо отворачиваюсь, шмыгаю носом.

Между тем мордовороты завершают шмон.

— Ничего. Пусто.

— Хорошо искали?

— Ну…

— Понятно. Ладно, везите. И там пусть ее по полной обыщут. На кресло посадят. Сами знаете все. — Отрывисто распоряжается генерал, а мне становится плохо. Еще хуже.

— Какое кресло? Вы охерели?

Я не считаю нужным сдерживаться и потому ору.

— У вас есть ордер, там, направление, сука… Распоряжение? Вот! Распоряжение! Почему меня арестовывают? Я ничего не сделала плохого!

— И телефон ее на проверку, — продолжает генерал, даже не реагируя на мои крики.

А потом просто разворачивается и выходит из комнаты. В том же направлении, куда еще раньше отправляется выполнять его распоряжение насчет кофе тетя Валя, которую я теперь никогда не назову грымзой.

А меня опять упаковывают в пуховик и выводят из дома, такого теплого, ставшего родным и знакомым за короткое время.

Ох и дура ты, Сашка…

Возомнила о себе.

Никогда тебе не быть своей в таких домах.

Всегда будешь кем-то вроде питомца, домашнего животного, бесправного и глупого.

Захотят — приволокут, как котенка, поселят. Захотят — трахнут. Захотят — в краже обвинят.

Урок тебе, дуре, на будущее.

На твоё нерадостное будущее.