Ночь печали - Френсис Шервуд

— Агильяр, — Кортес оттащил в сторону своего соратника, — скажи Малинче, чтобы она пришла ко мне завтра утром после завтрака, и держи эту чертову племянницу касика от меня подальше.

Затем Кортес подошел к Альварадо и прошипел ему на ухо:

— Еще раз прикоснешься к ней, и я убью тебя, как дворового пса.

— Но я не хотел… она пришла…

— Еще одно слово, и я отрублю тебе правую руку палец за пальцем.

На самом деле Кортес хотел сказать: «Альварадо, дружище, как ты мог так поступить со мной?»

Уходя, Кортес взглянул на Малинцин, будто пытаясь крикнуть ей: «Ты шлюха, грязная шлюха!»

Она гордо вздернула подбородок.

— Посмотрим, кто здесь главный, — пробормотал Кортес.

Ему хотелось медленно убить ее.

Но на следующее утро у него уже не было такого желания. Он смотрел на нее, а она стояла перед его столом, словно гордый павлин, высокомерная и надменная, несмотря на грозящее ей наказание. Он не мог не восхищаться ею. Эта женщина захватила его сердце. Что бы ни выпало на ее долю, понял Кортес, она примет это с честью.

В душе Малинцин дрожала. Картины разных пыток проносились в ее голове, но она лишь закусывала губу и молча глядела в темные глаза Кортеса. Эти глаза под тяжелыми веками, эти глубоко посаженные глаза столь часто противоречили его словам.

— Я вырежу тебе язык, женщина. Я заставлю тебя замолчать навсегда. И ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Он встал с кресла и подошел к ней, оказавшись совсем рядом. Она видела его грудь, выпяченную, как у индюка, дыхание было неровным, оно прерывалось, как будто он плакал. Глаза у него затуманились, а губы стали сухими и потрескались. Он стоял в одной рубашке, без чулок и ботинок. Да еще виднелась эта нелепая твердая раковина на члене. Волосы у него растрепались. Малинцин вздернула подбородок и дерзко улыбнулась.

— Ты не боишься? — Сделав шаг вперед, Кортес вытащил кинжал.

Она подняла подбородок еще выше. Ее отец был воином, она была из народа воинов.

— Ты не боишься, — грустно покачал он головой, чувствуя, что восхищается этой женщиной.

Она боялась, но предпочла бы скорее умереть, чем проявить это.

— Зачем ты так поступаешь со мной? — простонал он. — ¿Por qué me esta haciendo esto a mí?

«Limítese a respirar, просто дыши, ничего не говори», — велела себе Малинцин. Тишина — вот правило и сила раба. Muédase la lengua, откуси себе язык. Cómase sus palabras, съешь свои слова.

— Ты рабыня. Ты рабыня, принадлежащая не всем, но мне. И если тебе это интересно, другие люди в моем войске учат науатль. Мы сможем найти тех, кто владеет науатлем и языком майя в любом городе. Ты не нужна мне.

— Они не знают столько, сколько знаю я. Ты не будешь им доверять.

— Я не доверяю тебе.

— Доверяешь.

— Как я могу доверять тебе? Ты только что предала меня.

— Это ты предал меня.

Она знала силу молчания, но знала и силу слов, она знала, что слова — это золото, а золото было для испанцев всем.

— Помни, донья Марина, я мужчина. Измена — это прерогатива мужчины.

— А я женщина.

— Вы знаете, что я имею в виду. Usted sabe lo que yo quiero decir. — Он употребил вежливую форму обращения.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответила она. — Yo sé que usted quiere decir.

— Малинче! — Кортес опустил руку ей на плечо. — Что мне делать с тобой? ¿Qué hacer con usted?

«Он мой, — пело от радости ее сердце. — Он мой. El es mió ahora».

Часть 3

Глава 17

Стать другом Франсиско было нетрудно. Он называл ее настоящим именем — Малинцин, внимательно слушал, а когда она завершала свой рассказ, некоторое время сидел молча, сжимал губы и складывал ладони в таком же жесте, что и во время молитвы, как будто искал правильные слова глубоко внутри себя. Лишь после этого он задумчиво отвечал: «Да, я понимаю, Малинцин».

Хотя сначала они всегда говорили об Иисусе, молодом Боге, и Матери Бога Марии, вскоре они переходили к вопросу о том, что брат Франсиско называл «земной семьей». Малинцин часто рассказывала ему о своем отце, каким он был добрым, чему он ее научил и как она скучала по нему.

— Мне кажется, Малинцин, — однажды сказал брат Франсиско, — что ты редко вспоминаешь свою мать.

— Она продала меня в рабство. Она ненавидела меня, и потому я ненавижу ее.

Малинцин вовсе не хотелось вспоминать эту женщину. О чем тут говорить? Ее мать совершила немыслимое.

— Да, твоя мать продала тебя, это правда, — мягко ответил Франсиско. — Но не думала ли ты о том, почему она так поступила?

— Из-за моего брата и наследства. Из-за ее нового мужа, из-за того, что он ненавидел меня.

— Муж твоей матери лишь ненавидел тебя?

— Он ненавидел меня больше всего на свете.

— Потому что…

— Потому что… — Малинцин запнулась. — Потому что.

— Почему?

— Потому что он убил бы меня, если бы я проболталась. Потому что это убило бы мою мать, если бы она узнала.

— Мне так грустно от этого, дорогая.

— А мне совсем не грустно, — сказала она и разрыдалась.

Она не знала, грустно ли ей потому, что расстроился Франсиско, или потому, что ей жаль себя, или потому, что случившегося вполне достаточно, чтобы грустить. В мире было много печального — участь рабыни, сбежавшей с младенцем в джунгли, жертвоприношения, смерть воинов в сражениях. То, что произошло с ней, казалось не худшим, что может случиться в жизни. Возможно, она даже не имела права грустить.

— В любом случае это уже прошлое, — попыталась она утешить Франсиско.

— Наши воспоминания иногда очень сильны.

— Что ж, теперь я не плачу. — Она улыбнулась сквозь слезы.

— И ты не плачешь, потому что…

— Потому что Кортес любит меня.

— Ах, дитя! — покачал головой Франсиско. — Будь осторожна. Cuidado.

Вместо того чтобы продвигаться в глубь страны из Семпоалы, экспедиция вернулась в Веракрус. Был конец сентября, и дождь шел каждый день, но они вернулись туда не из-за погоды. Кортес сказал, что хочет проверить, как идут дела у пятидесяти человек, оставшихся в Веракрусе, чтобы обустраивать, защищать и развивать город. Веракрус, основанный на восточном побережье, стал укрепленным плацдармом Новой Испании, а Кортес был мэром этого поселения, избранным советом, и потому его право главенствовать в городе во имя Испании было законным. Когда шел дождь, Кортес заставлял солдат собирать и обрабатывать камни для стен, которыми он намеревался обнести город. В сухие дни жители строили новые дома. Когда дождь прекращался, но влажность оставалась высокой, войска отрабатывали маневры в грязи. Аду и Куинтаваль фехтовали под дождем, вода пропитывала их одежду и капала с мечей.