Дочь Клеопатры - Мишель Моран

На вечерний пир в триклинии собралось очень мало гостей, в том числе Агриппа, Юба и Меценат со своей хорошенькой женой Терентиллой, но все пребывали в каком-то унынии. Хотя мы полулежали за отдельным столиком, Юлия и Марцелл переговаривались исключительно вполголоса, боясь навлечь на себя гнев Цезаря.

— Не понимаю, чего вы шепчетесь? — внезапно сказал Тиберий. — Можно подумать, мятежник впервые устроил такую шутку. Разрисовал навес — тоже мне невидаль.

— Да, но в день триумфа, — прошипел Марцелл. — Празднества даже еще не окончены.

— Ну и что? — высокомерно процедил Тиберий. — Завтра Октавиан потрясет золотыми монетами в цирке, люди передерутся за них, точно звери, и все будет благополучно забыто.

Мы посмотрели на Цезаря. Тот безостановочно что-то царапал на своем свитке, оставив без внимания блюдо с вареными каплунами, и только время от времени принимался жевать безвкусный салат из цветов розмарина.

— Не знаете, что он там пишет? — спросила я с беспокойством.

— Воспоминания.

Мне показалось, Тиберий шутит, однако Марцелл согласно кивнул.

— Он все-все заносит в свитки.

— Для чего? — удивилась я.

— Думает, что наследник когда-нибудь прочитает его размышления и станет лучше править Римом.

— Если бы он только знал, — усмехнулся Тиберий.

— Что ты хочешь сказать? — взвился племянник Цезаря.

— По-моему, ты понимаешь, — с ухмылкой ответил ему соперник.

Марцелл начал подниматься с кушетки. Возможно, дело дошло бы до драки, но тут в триклинии появился запыхавшийся мальчик, и все повернулись к нему.

— Что это? — осведомилась Ливия, глядя на свиток в его трясущейся руке.

Юный раб протянул ей послание.

— Хозяйка, это нашли строители храма, посвященного Аполлону. Адресовано Цезарю, и внизу печать…

Ливия выхватила папирус, не дожидаясь последних слов.

— Опять! — завизжала она. — Еще воззвание!

И отдала свиток мужу. Тот начал читать, а потом, покраснев от злости, взглянул на мальчишку, готового провалиться сквозь землю со страху.

— Скажи-ка, — заговорил Октавиан пугающе ровным голосом, — кто-нибудь видел, как это вешали?

— Нет! — пискнул раб. — Рабочие пришли во второй половине дня, и на двери уже было…

Цезарь опустил тростниковое перо, и вокруг наступило молчание.

— Вон, — проронил он.

Мальчик стремительно бросился прочь.

Октавиан повернулся к полководцу.

— У этого человека есть доступ на Палатин; он может преспокойно появиться возле храма Аполлона, не вызывая ни у кого подозрений. — Цезарь медленно поднялся. — Что будем делать, Агриппа?

Тот пробежал глазами протянутый свиток.

— Мятежник желает освободить всех римских рабов.

— Это давно известно! — рявкнул Октавиан.

— Похоже, писал сенатор, — заметил Агриппа и прочитал вслух отрывок: — «Если уж вас так заботит сохранность римской культуры, не наживайтесь больше на рабском труде, начните работать сами. Но может быть, вы предпочтете вторжение тысячи галлов? Может быть, лучше смиритесь с тем, что рабовладельцы торгуют на каждом углу прелестными гречанками? В таком случае знайте, что в скором времени в этом городе не останется подлинных римлян. Заставьте людей говорить на латыни, переоденьте в туники, обуйте в сандалии — все равно голос крови возьмет свое». Этот человек слышал вашу речь, значит, он был в Сенате.

Юба нахмурился.

— Сенаторы предпочитают говорить. Это может быть кто угодно.