Невеста трех женихов - Галина Артемьева

Птичкин вырос среди пения и гама.

Только он не знал, что утреннее приветствие солнцу и приходящей с ним ясной лазури над головой называется пением, а болтовня, воркование и переругивание перед приходом тьмы – гамом.

У них вообще не принято давать всему имена. Зачем? И без этого так много забот.

Надо научиться улетать от подкрадывающейся кошки прямо перед ее носом. Вжик – и смотришь сверху, как она уменьшается, превращаясь из опасной для жизни коварной твари в маленький пушистый комок, не больше его самого.

Еще не так-то просто научиться ловить еду в полете: она уворачивалась и разлеталась, как его, Птичкина, сородичи от кошек, и тут надо было становиться проворным, чтобы не остаться голодным.

Для домашнего кота охота за птицами – обыкновенная азартная игра: все равно же по-настоящему его кормили люди, подзывали, ласкали, ворковали над ним. И грозный охотник пушился, урчал, ласкался, как ненастоящий. Может быть, если бы и они ласкались к кошачьим покровителям, им бы тоже не требовалось весь день проводить в поисках пищи. Да что там «может быть»! Наверняка!

Он сам видел, как великаны млели, когда кот терся об их ножищи, как подкладывали и подкладывали искусному притворщику еду и ворковали с ним, словно нежные кроткие горлицы со своими только что вылупившимися младенцами. Громовые голоса людей сразу становились протяжными и бархатными, как самые вкусные червячки, которые, как все по-настоящему ценное, так редко удается добыть.

Однако ласкаться к этим большим кормильцам кота казалось слишком страшно.

Птичкин уже и подходил почти вплотную, и поднимал головку, примериваясь, как осторожно взлетит на широкое плечо, как чуть-чуть, по-кошачьи, потрется клювом о гладкую, без пуха и перышек, щеку человека, как заглянет вопросительно в огромный бездонный блестящий глаз, с радостным удивлением уставившийся на него.

Птичкин очень надеялся, что и без слов получится понять, когда предлагают дружбу, пусть и небескорыстную: он ведь хотел не только легко достающейся еды, ему необходимо было, чтобы волны нежности огромного существа изливались на него, он жаждал услышать певучий голос, выводящий нечто непонятное, но полное любви: «Ахтымойхоррошшшший, ахтымоймалюсссенький, ахтымоякисссюленька».

Но каждый раз, когда он чувствовал дрожь земли и трепет травы под ногами желанного друга, сердечко его принималось так трепыхаться в грудке, крылья так плотно обхватывали беззащитное тельце, что невозможно было никакими усилиями воли заставить их расправиться и поднять его даже на такую незначительную высоту, как великанье плечо.

В дружбе труднее всего сделать первый шаг. Особенно если ты не уверен, что твоей дружбы хотят. Особенно когда ты не представляешь, ч т о сможешь отдать другу взамен, чем ответишь на его угощение и слова любви. И главное: особенно когда поблизости притаился коварный ревнивый кот, которому вряд ли захочется делить с какими-то съедобным ничтожеством нежность своих опекунов.

Закрадывались некоторые сомнения: кто его знает, вдруг хозяин с котом заодно? Вдруг огромная голая рука сгребет его, маленького, едва усевшегося на плече, и свернет ему шею, и отдаст на съедение своему безмозглому любимцу, который за всю свою жизнь из всего огромного количества звуков научился выговаривать только три, самых противных и скрипучих:

– Мя-а-а-а-у!

Хотя вряд ли человек способен на такую жестокость. Может быть, какой-то другой, но не этот. Скорее наоборот.

Как-то, в порыве отчаянной смелости подскочив совсем близко к огромной ноге, Птичкин увидел лицо великана и услышал подобие пения, предназначавшегося явно не коту:

– Пррррилетелптиченька, пррррилетелумницца.

Неужели для него, Птичкина, пропелась эта нежная песня?

От радости он взлетел… и промахнулся, уселся не на плечо, а на самую верхушку платана, и уже оттуда увидел, как человек сыплет на дорожку перед своим великолепным гнездом крошки и зернышки, совсем не кошачью еду.

Как не догадаться, что первый шаг сделан! Сделан тем, кто сильнее. Все правильно. Нужно принять угощение, чтобы их дружба стала очевидной.

Он решительно слетел на землю и глянул снизу на неподвижно стоящего человека. Тот пропел:

– Пррриветдррроззздушшшшка.

– Ирррит-ирррит-ирррит, – решился ответить Птичкин и принялся клевать подаренную еду.

Потом человек что-то долго терпеливо втолковывал коту, и тот делал вид, что соглашается, хотя каждому желтоклювенькому птенчику и то было бы ясно, что именно у мехового зеленоглазого хищника на уме.