Любовь и прочие обстоятельства - Эйлет Уолдман

Когда я с Уильямом, поймать такси на Девяносто второй улице просто невозможно. Я не сталкиваюсь с такой проблемой, когда еду на лекцию или когда время от времени отвожу Уильяма в детский сад, поэтому точно знаю, что вовсе не улица мешает таксистам останавливаться. Все дело в проклятой детской подушке. Таксист прекрасно знает: у меня уйдет несколько минут на то, чтобы устроить ее на сиденье, посадить сопротивляющегося ребенка и разобрать всю конструкцию по прибытии. Похоже, нужно стоять с табличкой «Обещаю заплатить за все». Или же «Послушайте, мне это нравится не больше, чем вам, но на этом настаивает мать Уильяма, и я клянусь заплатить лишние пять баксов, только, пожалуйста, остановитесь и заберите нас отсюда, ради Бога».

Сочувствующий — или безрассудный — водитель-сикх в бледно-синем тюрбане останавливается, я открываю дверцу и бросаю в салон коробку для ленча и собственную сумочку. Детская подушка Уильяма снабжена пятью лямками и крепится к сиденью при помощи ремня безопасности. Когда Уильям вырос из детского креслица, я показала Джеку картинку с изображением подушки, которая позволяет ребенку сидеть повыше, причем малыша можно пристегнуть при помощи одного лишь плечевого ремня. Эта подушка сэкономила бы мне три минуты на каждой поездке домой и избавила от множества косых взглядов. Но когда Джек заговорил об этом с Каролиной, можно было подумать, что я предложила привязать Уильяма к переднему бамперу.

Установив сиденье, я поворачиваюсь к Уильяму:

— Готово. Залезай.

Уильям сосредоточенно разглядывает замерзшее собачье дерьмо, припорошенное снегом.

— Живей, Уильям.

— Интересно, при какой температуре замерзают какашки?

— Уильям!

— Какашки горячие, они должны замерзать быстрее, чем мороженое. Горячая вода замерзает гораздо быстрее холодной. Все думают, что холодная вода замерзает быстрее, потому что она ближе к температуре замерзания, но это не так. Горячая вода замерзает быстрее.

— Не заставляй водителя ждать.

Через две секунды я просто схвачу Уильяма и суну в машину.

— Это из-за испарения. Горячая вода быстрее испаряется.

— Садись в такси, Уильям.

Он вздыхает.

— Я не хочу сидеть в детском креслице, — говорит он.

— Я сказала, садись в машину!

— Я не хочу сидеть в детском креслице, — повторяет он, на сей раз громче, словно намеревается закатить истерику. В конце концов, Уильям в курсе, что другим это помогает. Он видел, как матери сдаются, какими бы нелепыми ни были требования детей. Все, что угодно, только, пожалуйста, прекрати кричать.

— Это не детское креслице, — говорю я, стиснув зубы.

Чувствую, как у меня начинает болеть челюсть. Уильям не виноват, что я страдаю от нижнечелюстной дисфункции. Это произошло задолго до знакомства с Джеком — в колледже, когда я готовилась к экзаменам, сидя в библиотеке на безобразном стуле, похожем на колоду для рубки мяса, поглощая диетическую колу и скрежеща зубами. Я почти уверена, что грубая твидовая обивка стула была оранжевой.

Впрочем, именно из-за Уильяма мне пришлось носить каппу. Я не сумасшедшая, понимаю, что он навязал мне это не намеренно — хотя, наверное, если бы Уильям не был пятилетним мальчиком, который (я надеюсь) слабо представляет, что мы с его отцом делаем в постели, он бы тем более настоял на том, чтобы я носила этот кусочек желтой пластмассы, который приходится вынимать изо рта и класть на тумбочку всякий раз, когда мы с Джеком занимаемся оральным сексом.

— Это не детское креслице, — повторяю я.

Таксист сигналит, мы с Уильямом вздрагиваем.

— О Господи. — Уильям приподнимает ногу. Он наступил на замерзшую какашку и раздавил ее.

— Черт возьми, Уильям… Прошу прощения. — Я обращаюсь к таксисту и вытираю ступню Уильяма об асфальт, стараясь соскрести с его ноги дерьмо. Потом беру мальчика, усаживаю на подушку, пристегиваю и оббегаю такси с другой стороны. Распахивая дверцу, слышу оглушительный гудок.

— Какого хрена! — орет кто-то. — Тебе жить надоело?

Я вижу машину, которая чуть меня не сбила, и пожимаю плечами, то ли виновато, то ли равнодушно. Сажусь в такси и захлопываю дверцу. Шофер смотрит на меня в зеркальце заднего вида. Глаза у него грустные. Он, как и мой консьерж, как Джек, как все окружающие, разочаровался во мне.

— Угол Центрального парка и Восемьдесят первой, — говорю я.

Мы едем через парк. В салоне тепло, и я снимаю шарф. Мы с Уильямом не разговариваем. Как обычно. Он смотрит в одно окно, я в другое. Мои ноздри начинает раздражать слабый, но крайне неприятный запах. Я морщусь и понимаю, что собачье дерьмо на ботинке Уильяма начало оттаивать.