Ненависть - Джулия Баксбаум

Еще тогда, когда Эндрю впервые засмеялся во сне, мне следовало разбудить его и немедленно порвать с ним отношения. Никто не смеет быть настолько счастливым. Но вместо этого я обвила его своим телом, тесно прижалась животом к его спине и стала впитывать его вибрации. Я надеялась — то, что делает его таким свободным, таким чистым, передастся и мне. Но этого не случилось.

По ночам мне снятся черно-белые сны. Я вижу мужчин, преследующих меня в спирали лабиринта, меня засасывает какой-то водосточный желоб в форме конверта, я исчезаю в толпе на Таймс-сквер. Иногда мои тревожные сны весьма прозаичны, такие часто снятся всем: выпадают зубы, я прихожу на работу голая, ору, пока горло совершенно не пересыхает. У меня даже бывают эротические сны, с диапазоном жанров от романтического до «черного» кино. В них я курю после страстного секса с незнакомцем, позволяя сигаретному дыму улетать в затемненное окно, и пристально рассматриваю человека, которого я забыла и обманула.

Мне не всегда снятся кошмары. Порой ночи приносят только сладостное расслабление. Но вот что можно сказать с уверенностью: бывает, что я на следующее утро потешаюсь над своими сновидениями, над их спецэффектами уровня средней школы или низкопробным порнографическим уклоном, но я никогда не смеюсь во сне. Просто я не настолько счастлива.

Вот и прошлая ночь. Я лежу посреди своей двуспальной кровати, пытаясь занять все пространство, уничтожить любые свидетельства того, что оно еще недавно было разделено на две части. Я разглаживаю складки, которые оставил Эндрю всего каких-то двенадцать часов назад, энергично изображая на простынях цвета слоновой кости «снежного ангела»^[5]. Сон как рукой снимает.

В восемь утра звенит будильник, и я заставляю себя встать с кровати. Беглый взгляд в зеркало подтверждает то, что я знаю и так: вид у меня дерьмовый. Под глазами красуются темные круги, словно кто-то разрисовал меня жирным фиолетовым маркером. Пустой желудок ноет. «Ты сделала это, — говорю я себе. — Ты не должна сейчас жалеть себя. Попытайся с этим справиться».

Я надеваю свой любимый черный комплект, похожий на костюм; тонкие серые полоски на ткани стройнят, а покрой выглядит одновременно профессионально и сексуально. В нем я внезапно превращаюсь в персонаж комиксов, который мы с Эндрю в унисон фальцетом называли «суууперадвокат». Сегодня он нужен мне, чтобы поднять дух.

Странно, но в метро я еду почти в одиночестве. В вагоне поезда № 6, который к станции «Бликер-стрит» обычно набит до отказа, сегодня кроме меня находятся всего двое: бездомный парень, у которого руки перепачканы чернилами, а на коленях лежит пачка газет, и молодая женщина в юбке и кедах, читающая «Гарри Поттера». Когда я вхожу, никто из них даже не поднимает глаз.

Поезд доставляет меня к вокзалу Грэнд-сентрал, после чего я иду еще два квартала пешком до здания, где работаю, — небоскреба, очень похожего на своих соседей и имеющего тысячи маленьких окошек, которые никогда не открываются. Окна закрыты накрепко, чтобы люди не выпрыгивали из них.

Я мимоходом показываю бейджик своего пропуска охраннице на турникете, Мардж. Что в ширину, что в высоту в ней больше метра восьмидесяти — бицепсы и бедра у нее по размеру одинаковые. Человек-палиндром. Черты ее лица обладают сверхъестественной симметрией, образуя параллельные линии: близко посаженные глаза представляют собой зеркальное отражение губ — тонких, длинных, с перетяжкой посередине. Мардж всегда выглядит одинаково: плотно обтягивающий спину темно-синий костюм из полиэстера, ботинки с обитыми металлом носками и ярко-розовая помада, приобретенная, вероятно, как оружие против стремительно приближающегося или недавно наступившего зрелого возраста. Я даже завидую внешности Мардж. Представляю, что должны чувствовать люди, когда она входит в комнату. «Это женщина, — думают они, — которая может надрать мне задницу секунд за десять, а то и меньше. Это женщина, — думают они, — у которой при этом даже макияж не размажется».