Девонли. Ритмы ночи - Мэри Влад

Она хлопает в ладоши, концертмейстер [отвечает за музыкальное сопровождение] начинает играть на фортепиано, и все артисты, задействованные в сцене, начинают двигаться, но Дженнис смотрит только на меня. Я стараюсь, я правда стараюсь выполнять каждое движение правильно, однако Дженнис вновь обкладывает меня трёхэтажным матом. Видимо, встала не с той ноги.

Так репетиция и проходит – с криками, паузами, бесконечными повторами и полным уничтожением меня как личности. Ну, то есть Дженнис так думает, а я не разубеждаю её в том, что ей удалось меня задеть. На самом же деле нужно очень постараться, чтобы заставить меня заплакать. Уж скорее я двину обидчику в нос, чем разревусь. Да и оскорбления Дженнис я на свой счёт уже не воспринимаю. Неприятно, конечно, но она просто такая, какая есть, и не стоит обращать на это внимание.

– Эй, Брукс, – зовёт меня Мэгги, одна из вторых солисток. – Не хочешь пойти куда-нибудь вечером? Мы с девчонками хотим оторваться.

Да уж, хорошо ей, она племянница Дженнис. Дженнис любит её как свою собственную дочь и всегда хвалит, даже если Мэгги позволяет себе халтурить. Но так устроен любой театр: любимчики есть в каждой труппе. Я стараюсь и на это не обращать внимания, но иногда мне обидно. Я ведь из кожи вон лезу, работая над техникой исполнения, однако Дженнис упорно не замечает моих стараний. Я не понравилась ей сразу, и это уже не исправить.

– Прости, Мэгги, не смогу. Ты ведь слышала: завтра перед классом* у меня дополнительная репетиция. Если опоздаю или буду не в форме, Дженнис сожрёт меня живьём, а потом отдаст мои останки на растерзание кордебалету.

[*урок классического танца; обязателен и в балетном училище, и в балетных труппах]

– Ага, – Мэгги хихикает, оглядываясь через плечо. – Дженнис в последнее время в ударе. Ладно, я пойду. Пиши, если передумаешь.

– Договорились. Пока.

Мэгги машет мне рукой и покидает балетный зал с группой других девчонок из кордебалета, а я продолжаю сидеть на полу. Сил нет, разгорячённое тело постепенно остывает, и я чувствую, как пульсируют забитые мышцы. Медленно стягиваю пальцы [имеются в виду пуанты] и смотрю на две новых кровяных мозоли. Ещё и ноготь на большом пальце почернел. Видимо, скоро отвалится. Просто блеск.

Помню, когда он первый раз отслоился и сошёл, я не могла даже влезть в каски́ [пуанты], не то что встать на них. А теперь могу исполнить любую выученную вариацию независимо от того, в каком состоянии мои стопы. Да, сначала тебе адски больно и тело отказывается подчиняться, но со временем к этой боли привыкаешь, и она уже не имеет над тобой власти.

Отрываю взгляд от созерцания этой вопиющей «красоты» и смотрю на своё отражение. Лицо ещё красное от напряжения, и я промокаю пот полотенцем, а затем обмахиваюсь им, не отводя взгляда от зеркала.

С внешностью мне повезло. Возможно, я страдаю нарциссизмом, но мне правда нравятся мои густые, длинные и прямые каштановые волосы, собранные сейчас в высокий строгий пучок. Зелёные большие глаза, аккуратный нос, высокие скулы и губы среднего размера тоже отлично вписываются в артистическую внешность. С фигурой, само собой, всё отлично. Грудь, конечно, маловата, но для балерин это плюс, а не минус. Зато у меня ноги от ушей, длинные тонкие руки и осиная талия. В общем, как ни поверни, я создана для того, чтобы блистать на сцене, и никакие трудности меня не остановят.

Вибрация телефона отвлекает от самолюбования, и я тянусь к сумке. На экране светится мамин номер. Вздохнув, принимаю звонок.

– Привет, мам!

– Лили, когда ты вернёшься? – с ходу задаёт она вопрос, с которого начинается каждый наш разговор.

– Мам, я ведь уже говорила: я не уеду из Нью-Кройда. По крайней мере, сейчас. Я хочу работать в балетной труппе, а наш город слишком маленький.

– Но это же бред! – восклицает мама. В который уже раз. – Возвращайся домой, Лили. Ты там совсем одна. Как ты справляешься? И зачем тебе это? Ты получила диплом артистки балета, как и хотела, так возвращайся. Теперь ты можешь найти работу где угодно, в том числе и в родном городе. Да, в Шервуде нет Гала-театра, но тем не менее ты можешь танцевать и здесь.

Ага, на сцене кукольного детского театра или в стрип-клубе.

– Мы с отцом волнуемся за тебя, – использует мама запрещённый приём. – Ребекка очень скучает, каждый день о тебе спрашивает.

– Я приеду в гости, мам, – говорю я и в задумчивости закусываю нижнюю губу.

– Когда? – давит она, в её голосе всё отчётливее слышна тревога.

Я тоже очень соскучилась по ним, особенно по младшей сестрёнке, но мне не удастся вырваться в ближайшее время. До Шервуда – городка, из которого я сбежала покорять мегаполис – ехать не меньше восьми часов, а у меня всего один выходной в неделю.

– Я обязательно приеду домой, мама, просто чуть позже. Мне только недавно удалось устроиться в хорошую труппу, я не могу сразу попросить отпуск.

– Ох, Лили, – в трубке раздаётся всхлип, и мне хочется прямо сейчас сорваться на вокзал и купить билет в один конец.

Но если я уеду из Нью-Кройда, то все мои мечты пойдут прахом. Если я вернусь в Шервуд, то зачем вообще уезжала? Зачем училась в академии? Чтобы просто потратить накопления родителей? Нет уж. Я останусь и добьюсь своей цели.

– Хорошо, дочка, я поняла тебя, – мама наконец берёт себя в руки. – Раз для тебя это так важно, мы будем держать за тебя кулачки. Преуспей там, ладно? И не нужно присылать нам деньги, мы справляемся.

– Мне несложно, мама, – ложь слетает с губ, и я вздыхаю. Не люблю врать, но иногда это необходимо. – Вы оплатили моё обучение в академии и потратили все свои сбережения. Я обещала вернуть вам деньги, и я сдержу обещание. Пока могу выплачивать только по частям, но…

– Ты ничего нам не должна, – мягко перебивает меня мама. – Мы не хотели, чтобы ты училась там не из-за стоимости обучения, а потому, что не хотели тебя отпускать. Приезжай, хорошо? Когда сможешь