Когда канарейка рисует тигра - Дарья Тоин

Раз… разворот. Расплескиваясь на пол летит соевый соус. Я отгоняю мысли о пятнах, к которым прибавляются крупинки риса, когда оказываюсь распластана на столе.

— Крошечка моя, маленькая…

Марат склоняется надо мной и раздвигает мне ноги, пробираясь ближе.

Я чувствую, как его пах пульсирует прямо в трусики и не знаю, как реагировать. Кажется, доигралась. Так, ладно, не трусим!

— Глаза такие огромные, — с ухмылкой тянет более низким тоном.

Он завораживает сейчас, убирая с моего живота лишние полы. Прикусываает губу и инстинктивно толкается пахом, тут же сглатывая и судорожно вцепляясь ладонью в край рядом с моей головой.

— Что ты наделала, канареечка… — еще более хрипло.

Когда его правая позволяет себе коснуться тыльной стороной пальцев сплетения моих ребер, я аж до боли прикусываю губу и вцепляюсь ладошкой в его вторую руку рядом, это лишь из-за сорвавшегося от его касаний прилива, растекшегося по низу и дошедшего дальше, ниже, глубже…

Веду бедрами, обхватываю ногами его талию. Кажется, так правильно. Да и чувствую, как намокла алая ткань, пока Марат решает подняться ладонью и проникает к груди. Замирает, вдруг улыбнувшись и, отодвинув пальцами лифчик, дотрагивается до заострившегося соска.

— Ммм, — вместо просьбы и покаяний.

Кажется, ему нравится. Он быстро отпускает грудь и ведет обратно, возвращается к талии и вдруг расцепляет один ремешок, ловко расцепляет второй и, откинув немного липкую ткань от моего лона, ерзает, стягивая пояс штанов ниже. Терпкая смесь холода, его кожи и моей наготы, от неё внизу живота что-то взрывается, заставляя меня шипеть.

Лишь на миг успеваю почувствовать скользнувшую по клитеру твердую шелковистую плоть. Марат тянется к моим губам и накрывает меня глубоким поцелуем, на который я отвечать не умею, зато умеет тело — пронзает острейшей болью, когда его член одним резким рывком проникает внутрь меня и замирает, столкнувшись с…

Я шиплю, разорвав поцелуй, отвожу голову и пытаюсь отдышаться.

Надо… надо… надо закончить.

— Перетерплю, — произношу сипло, решившись посмотреть на него и почти выгнав звездочки боли из головы.

Марат замер надо мной и, судя по застывшему взгляду, ошарашен не меньше.

— Правда… я смогу, продолжи. Пожалуйста.

Его брови дергаются, одной даже хмурится, меняясь сиюсекундно. Но произносит вкрадчиво, словно боясь напугать сейчас не меньше моего:

— Ты… девственница?

Кивок и пробравшая нас двоих дрожь.

— Чего? Почему не сказала?

5 пёрышко

Можно остановиться?

Мы оба тяжело дышим. Марат спустил меня на пол, фактически эмоционально опустив на землю. Я вцепляюсь в его локти, боясь упасть на ватных ногах и боясь позволить осознанию выбить остатки храбрости.

— Почему не сказала мне? — Повторяет назидательно, глядя в мои глаза.

И только по оставшемуся следу от моих ногтей на его запястье я могу понять, что произошедшее не приснилось.

Весь такой правильный и хороший?

— А почему я должна была говорить? — Прищуриваюсь. — Это же понятно…

Его бровь взмывается, но ненадолго. Марат прочищает горло и отступает на шаг, отчего мне приходится перехватиться за край столешницы позади.

— Давай спрошу иначе, да?

Киваю. Он набирает воздуха и произносит:

— Как ты могла все эти годы ни с кем… не попробовать?

Я хмурюсь, осознавая сказанное.

— Ты мой муж, Марат.

Мне уже это не нравится. Особенно не впечатляет то, что он зажмуривается и сипит сквозь зубы.

— Разве я смела с кем-то… — парирую острым раздражением, — “пробовать”?

— Одиннадцать! Одиннадцать лет назад я дал тебя свободу, взяв тебя замуж. Я думал, ты… найдёшь свое счастье. Как ты могла так…

Он аж слова теряет, а я хорохорюсь и впервые в жизни начинаю смотреть на кого-то исподлобья.

— Ты. Мой. Муж.

На вдохе открывает рот и проводит языком по зубам. Мотает головой, опять отстраняясь.

— Тяжелый случай…

Я расправляю плечи и, прочистив горло, собираю всю храбрость.

— Ты обещал. Мы должны закончить.

И что-то в его лице сейчас меняется. Он осматривает меня с ног до головы и вдруг хмыкнув смеётся.

— Птичка, ты мной командуешь? Вау.

Ну что за детские глупости!

— Ты сам согласился.

Иду на крайности, делаю шаг навстречу, спуская халат по рукам, тот падает вниз, следом соскальзывает портупея, а я пытаюсь не разнервничаться ещё больше.

Перестаёт улыбаться. Слишком долго тянет перед тем, как отвести от моего тела взор. Да и его пах слишком очевидно подаёт признаки жизни.

— Зачем?

— Ммм?

Не разрешает себе смотреть.

— Ждала зачем? Сейчас чего хочешь? Ты меня не любишь же?

Странный вопрос. Любить? Меня кто-то об этом спрашивал? Зачем меня спрашивать? Он понимает всё по лицу.

— Я об этом же, Гульназ! Когда Алан умер…

— Прекрати, — впервые кому-то указываю, ещё из-за упоминания старшего брата.

Совершенно не к месту сейчас он заговорил о нём, столько лет прошло.

И этот шепот заставил его посмотреть и удивиться ровно перед моим рывком. Перед тем, как я касаюсь его торса и, чуть потянувшись, целую под ключицей. Марат смеётся, поднимая взгляд к потолку, и вцепляется в мои плечи, немного отдаляя. Вглядывается в запыхавшееся лицо. Поправляет выбившуюся прядь, заправляя её за ухо и, закрыв на миг глаза, шепчет:

— Хорошо, я не каменный. Но потом не забивайся в свою клетку, когда всё изменится.

Рыком

Меня отчитывает мальчишка, думающий, что стал взрослым за эти месяцы. Но я его не одёргиваю и не отключаю звонок, пока такси едет от аэропорта.

— Свои билеты можешь засунуть себе куда-подальше, понял?

Досадно и грубо. А я всего-то проявил любезность и хотел пригласить шурина вместе с его девушкой здесь на очередную премьеру. Кажется, три прошлые, которые высылал по почте, им пришлись по вкусу.

— Да? Почему же?

— Ты эгоист, Марат. Не надо меня подкупать. И я не хочу видеть тебя рядом с Гульназ.

— Смешно это слышать именно от тебя, Таймурад.

— Я, может, умнею, Шайтан! И учусь ценить то, что имею. Она мне не чужая! Пусть мы и не ладили никогда, но мне её… жалко, ясно?

Всё-таки в чём-то их родитель был прав, младший вспыльчив. И так многого ещё не понимает. Но всё-таки оправдываюсь:

— Я тоже ценю, — осматриваю руку, понимая, что разговор опять повторяется, — и уберегаю её от многого, в том числе и от твоей семейки.

— От чего ты её там спасаешь? А? Отец гниёт в могиле! Ты должен её отпустить. Ничего с ней не будет. Может, жить наконец начнёт.

— А я ей запрещаю это? Я её не контролирую. Уже не раз тебе говорил, Гульназ сама решает, где, когда и с кем