Бог Гнева - Рина Кент

Тех, кто разрушает целые семьи только потому, что может.

Морально развращенные люди.

Макиавеллисты без границ и морали.

Язычники возглавляют этот список со своими искаженными кодексами поведения и гедонистическим мышлением.

Оранжевая Маска поднимается во весь свой внушительный рост, который почти съедает горизонт, затем медленно, слишком медленно, его голова наклоняется в мою сторону.

Неоновые швы светятся в кромешной тьме, а в зале воцаряется жуткая тишина.

Мой позвоночник подрагивает, когда его грубый, глубокий голос раздается в воздухе.

— Я знаю, что ты прячешься. Выходи, и я обещаю не причинять тебе вреда. Правда.

Глава 2

Сесилия

На секунду я перестаю дышать.

Этого не может быть.

Он ни за что на свете не видел меня. Я не только не издала ни звука, но и невидима.

Если только у него нет доступа к камерам наблюдения.

Нет. Я не вижу ничего в его ушах, так что он не может общаться с охраной.

Так как же, черт возьми, он узнал, что я здесь?

Я медленно окидываю взглядом окружающее пространство, чтобы убедиться, что он только что говорил со мной, а не с кем-то еще рядом.

Объявляется номер, который устранили, эхом отдаваясь в тишине, как обреченность. Непроизвольный рывок поднимает мое плечо, но я остаюсь на месте, наблюдая.

Или, скорее, в ловушке Оранжевой Маски, которая стоит метрах в тридцати от меня, бесстрастно держа дубинку, лежащую у него на плече.

И он все еще смотрит в мою сторону, неоновый оранжевый цвет его маски становится жутко хищным, поскольку ночь вступает в свои права. Хотя он не смотрит прямо на меня, так что не знает, где именно я нахожусь.

— Выходи, пока я даю тебе шанс. Если мне придется вытаскивать тебя, сцена будет выглядеть не очень красиво.

Она в любом случае будет выглядеть некрасиво, псих.

И как кто-то может говорить с такой апатичной методичностью? Его тон ничем не отличается от тона робота.

Злого робота, который дезертировал и сейчас замышляет гибель человечества.

— Твое время вышло. — Вес его слов доходит до меня прежде, чем он начинает приближаться ко мне длинными, целенаправленными шагами.

Я не думаю об этом, поскольку бегу в противоположном направлении.

Необъяснимая энергия бурлит во мне, бурлит с единственной целью — выжить. Оказаться как можно дальше от него.

Речь идет не об уничтожении, а скорее о том, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым.

Я использую кусты как камуфляж и пробираюсь сквозь них. Упавшие ветки и колючки режут мне руку и царапают шею в симфонии мелкого насилия.

Звук его шагов следует прямо за мной, долгий, тяжелый и такой чертовски настойчивый, что мое сердце учащается.

Это похоже на то чувство в детстве, когда играешь в прятки с друзьями. Когда чувствуешь, что кто-то наступает тебе на пятки, и издаешь визг одновременно от волнения и страха.

Но в этот раз все немного иначе.

Только страх сковывает мои мышцы и теснит мой разум. Мои конечности дрожат, а пульс гудит в ушах, несмотря на мои мысленные попытки сохранить спокойствие.

Потому что я знаю, что если он поймает меня, мне конец. Я буду без сознания, как и все остальные участники, которых он повалил на землю.

Черт, может быть, меня придется положить в больницу, и мои родители узнают об этом безрассудном решении, которое я приняла, и разочаруются во мне.

Нет.

Чем ближе он подходит, тем быстрее я бегу, бегу и бегу.

Но как бы я ни старалась, я не теряю его.

Даже близко.

Черт, с каждой секундой он все больше наступает мне на пятки. И почему-то мне кажется, что он специально задерживает мою поимку, судя по его ровным шагам.

Он хочет, чтобы я бежала и посмотрела, как далеко смогу зайти.

Черт бы побрал этого садиста.

Если я буду продолжать в том же духе, то не буду отличаться от мыши, с которой играет пригородный кот.

Я осматриваю окрестности и, приняв мгновенное решение, прячусь на обочине грунтовой дороги за большим камнем.

Мое тяжелое дыхание напоминает дыхание животного, попавшего в ловушку, но я заставляю себя оставаться неподвижной.

Стук, стук, стук о мою грудную клетку становится все громче, в отчаянии и сожалении о том, что я сделала.

Неужели он потерял меня?

Мои глаза остаются приклеенными к тропинке, по которой я сбежала, чтобы убедиться, что Оранжевая Маска ушел.

Я жду и жду, потея в своей футболке и джинсах, но его и след простыл.

Это бессмысленно.

Раз он шел по моему следу, то уже должен был догнать меня.

Если только...

Мой глоток застревает в горле, когда я медленно оглядываюсь назад. Конечно, он стоит там, небрежно прислонившись к дереву, руки и ноги скрещены, а дубинка висит в его левой руке, как угроза.

— Есть ли причина, по которой ты всегда прячешься?

Пульсация его глубокого голоса разносится в воздухе и вибрирует на моей коже. Теперь он не такой роботизированный, как будто он счел меня достаточно достойной, чтобы познакомиться с менее апатичной версией его самого.

Это отнюдь не хорошая новость, учитывая, что его настоящий образ может быть олицетворением дьявола.

Однако его голос заставляет меня задуматься.

Я уверена, что уже слышала этот властный американский акцент. Значит, он должен быть либо Гаретом или Киллианом Карсоном, братьями, которых мы с девочками часто видим в бойцовском клубе.

Или это Джереми Волков.

Пожалуйста, пусть это будет не Джереми.

Здравомыслящий человек пожелал бы кого угодно, кроме психопата Киллиана Карсона или сумасшедшего Николая Соколова, но в моих глазах Джереми всегда был худшим из Язычников.

То, что он не объявляет о своих действиях так публично, как другие, не делает его безобидным, просто он лучше скрывает свою чудовищность.

В конце концов, он стал лидером Язычников не потому, что вел себя хорошо.

— Быть принятым в клуб можно только бегая, а не прячась, — продолжает он своим менее роботизированным, но леденяще-холодным тоном.

Я открываю рот, а потом захлопываю его.

Черт возьми.

Я чуть не проговорилась и полностью выдала свою национальность и свой необычный вид на этом посвящении.

Оранжевая Маска отталкивается от дерева, и я делаю шаг назад, затем слегка подпрыгиваю, когда мои ботинки ударяются о камень.

— Ты все еще не бежишь. — Его голос понижается с темным краем, переполненный обещаниями худшей участи, чем у других участников, которых он отправил в полет.

Я вдыхаю так глубоко, как это физически возможно, а затем